— Стоило им догадаться разгрести лопатами навоз, и они оставили бы твое величество без казны, но хазареи слишком горды для такой работы, — со смехом морща нос, промолвил старик в то время, как его слуги отгребли в сторону основательно унавоженную солому, расчистив люк, за которым обнаружилась лестница, ведущая к восьми подземным помещениям. Там, за толстыми, окованными железом дубовыми дверями хранилось вполне достаточно серебра и золота, чтобы Бабур мог достойно вознаградить своих людей, набрать еще больше войск и украсить свою новую столицу.
Он раскатал по столу большую карту, на которой поверх сетки квадратов было наложено изображение огромной, увенчанной куполом мечети, которую он, выделив на это часть обретенных сокровищ, поручил возвести в самом центре Кабула. Несмотря на то что править городом и подвластными ему обширными территориями Бабур был приглашен вождями и знатью, а народ приветствовал его воцарение, новые подданные: анийаки, пашаи, таджики и бараки на равнинах, равно как хазареи и негудари в горах, имели еще большую склонность к раздорам и кровной вражде, нежели племена Ферганы. И было совершенно нелишним напомнить им всем, являвшимся, независимо от клана и языка, мусульманами-суннитами, что он восседает на троне по воле Аллаха.
Ну а заодно будет совсем неплохо оставить в облике города свой след, нечто, способное напомнить потомкам о его правлении. В Самарканде ему такой возможности не представилось, ибо оба раза его правление было весьма недолгим, да и в любом случае, что мог он добавить к облику города, украшением которого занимался сам великий Тимур? Что же до Кабула, то теперь Бабур имел возможность придать ему вид, достойный столицы державы одного из Тимуридов, и добиться того, чтобы сюда отовсюду стекались ученые и ремесленники.
Сейчас, однако, на очереди у него были куда менее приятные хлопоты. Месяц назад Байсангар представил правителю доклад о том, что Али-Гошт, бывший главный конюший, повышенный до должности начальника снабжения всего войска, брал взятки с коннозаводчиков и купцов, у которых производил закупки лошадей и фуража для гарнизона Кабула. Это противоречило недвусмысленным приказам Бабура, неоднократно заверявшим местное население в том, что он будет править ими по справедливости. И вот теперь из-за алчности Али-Гошта люди будут говорить, что слово нового владыки ничего не стоит…
Молодой правитель потребовал предоставить дополнительные доказательства, ведь он знал Али-Гошта всю свою жизнь, этот человек учил его ездить верхом и играть в поло. Однако Байсангар добыл новые свидетельства, и теперь пришло время действовать.
Он проследовал в сводчатый тронный зал, где по обе стороны золоченого престола уже дожидались, выстроившись по старшинству, члены советы, и, усевшись, кивнул Байсангару.
— Привести его!
С бесстрастным лицом Бабур воззрился на Али-Гошта, чьи ноги казались еще более кривыми из-за тяжести железных оков. Держался он вызывающе, но Бабур знал, что это только видимость. Боевые шрамы на его лице выглядели свежее, чем обычно, а глаза, пока он направлялся к трону, нервно перебегали с одного советника на другого. А вот взгляда Бабура он избегал и пал перед ним на колени прежде, чем стражи успели побудить его к этому, ударяя древками копий.
— Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?
— Повелитель, я…
— Просто отвечай на вопросы.
— Да, повелитель.
— И это правда?
— Это всегда только так и делается…
— Но я издал особый приказ, повелевающий вести дела с торговцами честно. Ты виновен в неповиновении.
Али-Гошт поднял голову и облизал пересохшие губы.
— Повелитель, тебе ведома традиция, идущая со времен Чингисхана. Высшие сановники двора не подлежат наказанию до девятого проступка.
— Но ты совершил не меньше дюжины таких проступков… мне известны все подробности.
Старый придворный обмяк на каменном полу. Бабур смотрел сверху вниз на его склоненную голову, на шею, крепкую, мускулистую, но такую уязвимую для меча. Али-Гошт понимал, что, возможно, это последние минуты его земной жизни. Что творится сейчас в его голове?
Последовало долгое, напряженное молчание. Бабуру показалось, что у всех его советников перехватило дыхание.
— Ты у меня больше не служишь. И если тебя застанут в Кабуле сегодня после заката, умрешь. Увести его!
— Его следовало казнить, — промолвил Бабури позже, когда они выехали из цитадели на ястребиную охоту. Ястреб эмира, прикрепленный к его затянутому в кожу запястью золотой цепочкой, беспрерывно вертел головой, прикрытой увенчанным хохолком желтым кожаным колпачком, чуя, что скоро воспарит в небеса.
— Ты так говоришь, потому что не любишь Али-Гошта… за то, что он тебя лупил.
— Ага, и говорил, что я гожусь только навоз убирать… Да, конечно, я его не люблю. Ты прекрасно знаешь, я презираю этого старого козла. Он был самонадеянным, высокомерным дуралеем, вилявшим хвостом перед высшими и пускавшим в ход кулаки, чтобы показать свою власть. Но я сказал то, что сказал, не по этой причине. Люди — твои воины и жители Кабула, станут думать, будто ты сентиментальный слабак.
Бабур склонился в седле и схватил Бабури за запястье.
— Если кто так и думает, то ошибается. Мне потребовалось куда больше смелости, чтоб оставить его в живых: распорядиться о казни было гораздо проще. Мне было всего двенадцать, когда я собственноручно отрубил голову изменнику, Квамбару-Али, визирю моего отца. Али-Гошт был мне верен, когда я скитался, лишенный трона, отчаянно нуждаясь в друзьях, и замечу, эта верность принесла ему мало выгоды. Тем не менее отныне любой ослушавшийся моего приказа, кем бы он ни был, — умрет.
Стояла ранняя весна, но холодный северный ветер, который жители Кабула называли парван, все еще покрывал белой рябью темно-зеленые воды озера, раскинувшегося под стенами цитадели, и ерошил перья укрывавшихся в камышах уток. Однако снега уже растаяли, луга и пастбища пробуждались к новой жизни. На вершинах холмов распустились красные тюльпаны, а из зарослей доносились крики самцов фазанов, ищущих себе пару. Крестьяне, одевшись потеплее, чтоб не продуло, обихаживали ряды виноградных лоз, на которых спустя несколько месяцев созреют сочные гроздья, а затем из них сделают славное вино. Летом при дворе будут наслаждаться отменным вкусом напитка, охлажденного с помощью льда, доставленного с гор и сохраненного в подземных ледниках.
Бабур потянулся под покрывалом из волчьей шкуры, все еще требовавшимся по ночам для тепла, хотя девушка из племени негудари, с кожей, золотистой, как мед, собранный в горах, откуда она сама была родом, сумела разжечь настоящий огонь в его крови. Сегодня попозже он, пожалуй, поедет с Бабури на охоту. Так, ничего особенного — однако горные бараны, как раз сейчас меняющие зимние пастбища на летние, да попадающиеся порой дикие ослы — не такая уж плохая добыча.
