настолько не совала нос не в свои дела. Притом что Рита действительно сопереживала нам с Людой, содержание письма так и осталось тайной. В один из дней Люда позвонила ей и обратилась с очень странной, даже безумной просьбой. В их доме под лестницей был чулан, можно сказать, это была Людина комната. Туда она и попросила отнести это письмо.
– Маленькая Махачкала, – прошептал я.
– Что ты сказал? Да, именно так она его и называла, этот чулан.
Я сидел неподвижно, лишь допил оставшиеся полпорции виски и указал бармену на пустой стакан.
– Что всё это значит? – произнес я, глядя на Риту.
– Понятия не имею. Там был погреб, в чулане, и попросила спрятать письмо именно там. Ты ведь знаешь, Люда была не самая обычная, – усмехнулась она. – Да и все мы трое были со странностями.
Я молча смотрел на нее.
– Эй, я имею в виду, что никогда не была особо трусливой… Понимаешь?
Я помотал головой и тихо сказал:
– Ты совсем не трусливая.
– Ага. Так вот, только когда я спустилась… Пойми, Люда и Мутер давно уже съехали, их квартира стояла в запустении, чулан тоже. Всё было закрыто. Люда сказала мне, где взять ключ…
– Вторая дощечка перпендикулярно двери, – пробормотал я.
Рита вскинула на меня взгляд, усмехнулась:
– Видишь, а говоришь, ничего не помнишь. – Она покачала головой. – Я спустилась, там запах такой заплесневелый. И очень холодно. Я положила письмо на полочку, как она просила. А вот теперь не смейся, потому что до сих пор, когда вспоминаю, мурашки по коже.
– Я не смеюсь.
– Там кто-то был в темноте. В запертом снаружи погребе! Я резко обернулась, и мне показалось, что эта темнота пошевелилась… В общем, я вылетела оттуда пробкой и перевела дух только на улице. И пообещала себе больше туда не ходить, о чем бы меня ни попросили.
Я молчал. Она передернула плечами, действительно как от озноба, причина которого осталась в далеком прошлом.
– Я не трусливая! И никогда себя не накручиваю. Вообще не по этому делу. – Рита отрицательно помотала головой. – Но я стояла на улице, смотрела на этот дом в запустении, думала о том, что с вами произошло… Как будто там остался кто-то несчастный, в этом погребе, в темноте. В общем, дурь какая-то!
Я издал какой-то хриплый звук, кашлянул, наверное, и признался:
– Мы с ней часто там бывали. – Кивнул. – Прятались.
– Да знаю я всё! У всех были такие тайные места. Но знаешь, как меня бомбило?! И мысли такие бомбанутые… Я вот тогда подумала: куда девается любовь, когда она заканчивается? Может, так вот умирает в темноте?
– Этих домов давно уже нет, Рит, – ровно произнес я.
– Да, все немецкие дома давно снесли. Москва хорошеет.
Мне снова пришлось негромко кашлянуть. И глубоко вздохнуть.
– Рит, это, скорее всего, были просто крысы. Мутер позволяла соседям хранить в погребе заготовки, и банки иногда взрывались. Крысам было что поесть.
– Хорошо.
– Ты… Тогда… Имею в виду, не спрашивала у нее, почему она так поступила?
– Как поступила?
– Ну… – Я пожал плечами. – Что всё это было?
– О чем ты говоришь?! Даже не думай! – Она дернула головой и фыркнула. – Мы были детьми. Какие бы манипуляции он с ней ни произвел, в любом случае это было насилие.
– Я не об этом, Рит, – сказал я тихо и немного придвинул к ней руку. – Почему исчезла? Зачем?! Я тогда чуть не сошел с ума. Зачем?
– Любила очень сильно… Я не знаю. Взрослый человек так не поступил бы. Но мы же были детьми.
– Ну вот а… письмо?
– Я правда не знаю. Мы больше это не обсуждали. Словно она была уверена, что так надо с письмом, и всё. Не знаю. Версий может быть бесконечное количество, по одной из них, письмо для тебя она оставила крысам. – Рита улыбнулась, но уже тепло, потом пробежалась по столу пальцами и взяла меня за руку.
Бармен снова посмотрел на нас и дружелюбно улыбнулся, показав мне поднятый большой палец. Он ничего плохого не имел в виду – мы ему нравились, хотя оба почти лыка не вязали.
– Может, она решила так с тобой попрощаться?
Я улыбнулся краешком губ, стараясь не выглядеть печальным, и пожал плечами. А Рита вдруг рассмеялась:
– Похоже, неопределившаяся, девочка-изгой и мажорик были намного более странными, чем о нас думали одноклассники, а?
– Намного. – Я скорчил серьезную мину и хмыкнул, пытаясь поскорее выбраться из темноты чулана, куда она меня на миг перетащила.
Через пятнадцать минут Риту все-таки стошнит, и я помогу ей добраться до дому. А бармен проводит нас раздосадованным взглядом, решив, что на его глазах развалилось еще одно несостоявшееся свидание.
Остаток ночи я буду допивать в одиночестве на площади Маяковского. В заведении, где всегда светло и чисто, нет ни дня, ни ночи, как в казино, где наливают круглосуточно и куда под утро собираются все недогулявшие забулдыги.
Рита растеребила старые раны, но очень многое в этой истории не связывалось. Как говорится, концы не сходились с концами. Всё же я – первоклассный юрист, логика и оперативное обращение с нормами человеческого бытия – мой хлеб. И хотя алкоголь на тот момент разрушил много чего в моей жизни, но не способность к размышлению. Я думал и… не понимал. Прошлое надежно хранило свои тайны.
– Письмо, оставленное в темноте, – пробормотал я, внимательно изучая стакан с виски в собственной руке.
К этому моменту я жил так, словно никаких дервишей и Совершенных, дурной крови, перекрестка и Стражей, стерегущих границы, в моей жизни никогда не существовало. Мне удалось забыть. Я справился, не проболтался ни одной живой душе. И даже мой личный психоаналитик, которой за возможность полежать на ее кушетке я плачу сумасшедшие деньги, ничего об этом не знает. Не в курсе этих спрятанных в темную зону феноменальных, хотя и изломанных конструктов в голове у своего клиента. А то, поди, и вправду бы услышал о подростковой гормональной атаке и темной сексуальной фантазии про вампиров, призванной заместить травму от предательства любимой. Не будем ее винить. Она хороший специалист, появилась в нашей жизни, когда всё у нас с Мэри пошло наперекосяк (в том числе и из-за моего алкоголизма), прекрасно отрабатывает наши семейные травмы, уходящие корнями в детство (а куда же еще!), и не зря получает свой баснословный гонорар. Но и здесь мне удалось не проболтаться. Возможно, потому, что страшная фантазия не скрывала изломанную травматическую реальность, а скорее – наоборот. В моем случае нормальность была призвана камуфлировать, скрыть ампутированный кусочек памяти о
