из него — не из горла, из всего тела, из рук, из груди, из зрачков, которые светились таким же фиолетово-зелёным светом, как и само озеро. Рядом с ним — второй. Такой же, но бледнее, тусклее, как отражение в мутном зеркале. Копия, двойник, тень. Песнь нарастала. Аманса зажала уши, но это не помогало — звук был внутри, он уже пробрался через кожу, через кость, через всё, чем она была, и теперь ковырялся в её мозгу, как любопытный ребёнок в коробке с игрушками. Она чувствовала, как ритм выключает что-то — не страх, нет, наоборот, страх остался — а волю. Желание двигаться. Желание быть.
Дерро кричали. Где-то на уступах, на островках посреди озера, шаманы швыряли в поющую фигуру всё, что могли — духов, проклятия, артефакты, огонь. Их магия увязала в сиянии, как мухи в смоле, гасла, рассыпалась, не долетая до фигуры и нескольких десятков шагов. Один шаман — старый, с бельмом на глазу и нижней челюстью, усаженной железными зубами — взвыл, сплёл руками нечто сложное, чёрно-зелёное, и швырнул. Огненный дух, выдравшийся из его ладоней, ринулся к фигуре, завывая — и растаял в полушаге, как снежинка на раскалённой плите. Шаман упал на колени и схватился за голову, из его ушей хлынула кровь. А потом дерро начали лопаться. Аманса видела — это были не слова, не метафора, а буквальное, физическое событие: солдат, стоявший на ближнем уступе, вдруг скрючился, захрипел, и его тело переломилось, как тряпичная кукла в руках жестокого великана. Кровь, желчь, что-то ещё — выдавилось из него, как переспелый персик, и плеснуло на камень. Следующий. Следующий. Третий. Четвёртый. Волна шла от центра озера к краям, и каждый, кого она касалась, оказывался выжатый, опустошённым, сломанным в каком-то людоедском смысле.
Рядом с Амансой рухнул надсмотрщик. Его толстое серое тело, секунду назад такое грозное и нерушимое, скрутило штопором, и из горла вырвался хрип — не крик, а бульканье, звук лопнувшего пузыря. Глаза вылезли из орбит. Нижняя челюсть отвисла, обнажив коричневые зубы. Он был мёртв прежде, чем тело успело коснуться камня. Рабы падали тоже — кто от ужаса, кто от волны — но Аманса заметила: их ломало куда реже. Песнь почему-то четко различала дерро и остальных.
Аманса побежала. Вверх, по лестнице, прочь от озера, прочь от песни, прочь от серокожего, который стоял на воде и пел миру колыбельную смерти из крови и кости. Ступени крошились под ногами — стены дрожали, помосты падали, лестницы складывались, как карточные домики. Она не оглядывалась. Она знала: если оглянется — увидит, как озеро поднимается.
* * *
Тарлгрим Кривозуб услышал песнь за три удара сердца до того, как умер первый дерро. Он стоял на четвёртом островке — плоском выступе базальта, торчавшем из маслянистой глади озера, как гнилой зуб из десны. Вокруг — ещё шесть островков, на каждом по двадцать-тридцать воинов и хотя бы один шаман. Между островками — фаэрзресс: густое, тягучее, переливающееся зелёным и фиолетовым, тёплое, как кровь из свежей раны. Озеро кормило их. Озеро защищало их. Озеро сводило с ума тех, кто не был рождён на его берегах. Тарлгрим был рождён здесь. Его мать утонула в озере, когда ему было три цикла — шаманы сказали, что излучение приняло её, что она стала частью дна. Он не верил. Он видел, как её тело всплыло через декаду — раздувшееся, светящееся изнутри, с пустыми глазницами, из которых сочился зеленоватый туман. Шаманы забрали тело. Тарлгрим запомнил. Сейчас ему было сорок семь — старик по меркам дерро. Левый глаз не видел с рождения, и то была мутация, обычная для детей озера. Правая рука — на два пальца длиннее левой, с дополнительным суставом на мизинце. Тоже обычное дело. Шаманский дар — способность чувствовать течения фаэрзресс, как рыба чувствует потоки воды — достался ему от матери.
Или от озера. Иногда Тарлгрим думал, что тут нет никакой разницы. Он всем нутром чувствовал врагов наверху — их холодных мёртвых солдат, их живых, их командира с ледяным разумом, считающим потери, как торговец считает монеты. Островки держались: фаэрзресс выжигал чужую магию на подходе, а без магии мертвецы были просто мясом. Тарлгрим начинал верить, что они выстоят. Что озеро спасёт их, как спасало прежде — от дуэргарских набегов, от тварей из глубин, от всего. Потом прилетел корабль. Тарлгрим видел его в магическом зрении — уродливое деревянное корыто, облепленное заплатками грубой силы, как нищий — лохмотьями. Но сила, текущая по его рунам, была знакомой. Той же природы, что и озеро. Той же крови. И с корабля спустился тот, кого Тарлгрим сразу узнал — не лицо, не фигуру, а источник. Огромный, неровный, пульсирующий источник грубой магии, похожий на второе сердце озера. Страх пришёл неосознанно. Страх пришёл как вкус — медный, кислый, заполнивший рот, горло, лёгкие. Тарлгрим сглотнул, но вкус остался.
Чародей разговаривал со своим командиром. Потом сел на камень, и рядом с ним села женщина — странная, бледная, от которой тянуло чем-то таким древним, что Тарлгрим не мог подобрать слова. Потом подошёл второй чародей — нет, не второй, а словно тень первого, бледная копия, как отражение в мутной воде. Озеро забеспокоилось. Тарлгрим чувствовал, как течения под поверхностью ускоряются — не хаотично, а целенаправленно, будто что-то огромное поворачивалось во сне. А потом чародей вошёл в озеро. И начал петь.
Тарлгрим видел, как чародей вошёл в озеро, и тут же понял, что они умрут. Не догадался, а понял. Как шаман, как сын озера, как существо, рождённое в фаэрзресс и знающее его так, как рыба знает воду. Озеро приняло чародея сразу и куда сильнее, чем принимало дерро. Приняло, как принимает родственника, вернувшегося из долгого странствия. Вокруг него сейчас разливалась пульсация. Ритм, который Тарлгрим слышал всю жизнь — медленный, глубинный, вечный — он изменился. Ускорился. Подстроился под чужую частоту. Озеро настраивалось на чародея, как струна настраивается на камертон.
— Стрелять! — орал кто-то с третьего островка. — Стреляйте в него!
Арбалетные болты прошли сквозь чародея, не коснувшись. Нет — не сквозь. Фаэрзресс вокруг него стал таким плотным, что металл просто растворялся на подлёте, как соль в горячей воде. Шаманы призывали и направляли духов — огненных, ледяных, дымных — и духи завыли, закружились и врезались в озеро, утонув без следа. Фаэрзресс пожирал чужую магию и становился ярче с каждым ударом. Тарлгрим опустился на колени. Не от страха — от понимания неизбежного конца. Он чувствовал,
