что делает чародей. Тот не боролся с озером. Тот сливался с ним, становился его частью, его голосом, его волей. И воля эта была простой и абсолютной: уничтожить все вокруг. Молодой дерро рядом — безымянный мутант с тремя руками и одним глазом — вдруг замер. Его единственный глаз закатился, изо рта потекла пена. Тело выгнулось дугой, захрустели позвонки. Песнь чародея входила в мозги, как раскалённый прут, и выжигала всё: мысли, память, волю. Тарлгрим видел, как один за другим падали его соплеменники — не мёртвые, хуже. Пустые. А потом начали лопаться и тела.
Он попытался поставить щит — шаманский, исключительно их школа, школа Озера, сотканный из чистого фаэрзресс, без слов и жестов, силой мысли. Щит простоял секунду и развалился. Песнь оказалась куда сильнее. Песнь была той же природы, что и щит, — только масштабнее, глубже, фундаментальнее. Словно ручей пытался остановить реку. Последнее, что видел Тарлгрим Кривозуб — свет. Нестерпимый, фиолетово-зелёный, идущий отовсюду: снизу, сверху, изнутри собственного тела. Озеро поднималось.
* * *
Он вошёл в озеро. Фаэрзресс обнял его — не как вода, а как холодное пламя новорожденного эфира. Каждая клетка тела завибрировала, каждый нерв вспыхнул. Арканная магия, которой в нём было немного, погасла мгновенно, как свеча в урагане. Но грубая магия — его настоящая сила, та, что была родственна самому излучению — наоборот, взвыла, раскрылась, расцвела. Он чувствовал себя рыбой, выпущенной в океан после жизни в луже. Магическое зрение, которое он привык использовать осторожно, распахнулось само — как окно, сорванное ветром. И он увидел. Три слоя. Книга Полкотела — он вспомнил это сейчас, хотя не открывал её — описывала три состояния фаэрзресс, и вот они, все три, одновременно, переплетённые: Активный слой — тот, что светился на поверхности, пульсировал, обжигал, сводил с ума. Зелёно-фиолетовый туман, видимый обычным зрением. Самый слабый. Пена на гребне волны. Инертный слой — глубже, темнее, плотнее. Тёмно-синий, почти чёрный, тяжёлый, как ртуть. Это было хранилище — сконцентрированная сила, накопленная за тысячелетия, спрессованная давлением силы и времени. Если активный слой был пеной, инертный был самим океаном.
И третий. Тёмный слой — на самом дне, в зазоре между фаэрзресс и дном, там, где кончалась физика и начиналось нечто иное, экстрапланарное. Этот слой не светился. Он поглощал свет. Он поглощал всё — магию, мысль, волю, время. Кельрак видел его краем зрения, как видят тень на периферии: стоит посмотреть прямо — исчезает. Что-то было на дне. Что-то, чего не было четыре цикла назад. Три удара и пауза. Оттуда. Из тёмного слоя. Ритм, от которого книга в сумке раскалилась так, что ткань начала дымиться. Кельрак заставил себя не смотреть. Не сейчас. Сейчас срочно нужно было наверх. Сейчас важен был только ритуал. Тёмный слой подождёт. Или не подождёт. Вокруг лишь светящийся туман. Дерро, укрепившиеся на островках в озере, кричали, стреляли, швыряли духов. Их магия вязла в излучении, как мухи в смоле. Кельрак шёл по поверхности озера — не по воде, по фаэрзресс, и оно держало его, как держит лёд, только тёплый и живой. Дубль шёл рядом, бледнея с каждым шагом. Кельрак остановился в центре озера. Закрыл глаза. Раскрыл источник — не на полную, а шире, чем когда-либо, шире, чем позволял себе, шире, чем считал возможным.
Раскрытие источника — это не метафора. Это метафизическое действие, болезненное, как вправление вывихнутого сустава. Внутри каждого чародея есть узел — точка, где его личная сила соединяется с тканью мира. У арканных магов этот узел — маленький, контролируемый, как клапан на трубе. У Кельрака — рваная дыра, заросшая рубцами от сотни попыток научиться контролировать то, что контролю не поддавалось. Он рвал рубцы. Каждый — с болью, от которой темнело в глазах. Каждый — как открытие старой раны. Грубая магия хлынула из источника потоком — не ровным, а рваным, пульсирующим, похожим на артериальное кровотечение. Фаэрзресс вокруг него ответил мгновенно — активный слой закипел, инертный дрогнул, и даже тёмный слой на дне шевельнулся. Боль. Настоящая, телесная боль — не метафизическая. Кровь из носа — сразу, обильно, стекая по губам и подбородку на кольчугу. Кровь из ушей — тёплая, липкая. Капилляры в глазах лопнули, и мир окрасился в красное. Тело платило за то, что разум делал с силой — за объём, за масштаб, за дерзость. Дубль рядом — последний оплот устойчивости. Часть Кельрака, вынесенная наружу, принимавшая на себя отдачу, как громоотвод принимает молнию. Без дубля Кельрак сломался бы на третьей секунде.
Грубая магия хлынула в фаэрзресс, и фаэрзресс ответил — не сопротивлением, а резонансом. Два потока — его сила и излучение — сплелись, как два течения в одной реке, и стали чем-то новым. Чем-то, у чего не было названия. Он начал петь. Он начал петь — магией, а не словами. Грубая сила вибрировала в определённом ритме, и фаэрзресс подхватывал вибрацию, усиливал, разносил по всему озеру. Дерро на островках хватались за головы — ритм входил в их мозги, как игла, и выключал всё лишнее: страх, агрессию, волю. Шаманы пытались сопротивляться — их духи выли и метались, но ритм был сильнее, древнее, фундаментальнее. Изнутри песнь выглядела иначе, чем снаружи. Снаружи — ужас: тела лопаются, озеро поднимается, свет ослепляет. Изнутри — тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой единственным звуком был его собственный пульс и ответный пульс озера, слившиеся в один ритм.
Он видел структуру фаэрзресс — не глазами, всем телом. Паутина силовых линий, уходящая во все стороны, связывающая озеро с породой, породу — с глубинами, глубины — с чем-то за пределами физического мира. Он видел узлы — точки, где линии пересекались, и каждый узел был потенциальным взрывом, спящим вулканом, запечатанным давлением и временем. И он видел, как разбудить эти узлы. Грубая магия была ключом. Его сила — того из же корня, что и фаэрзресс, только концентрированная, направленная, осознанная. Он мог говорить с озером на его языке. Мог приказывать. Мог просить. Разница была в интонации: приказ разрушал, просьба — преобразовывала. Он выбрал приказ. Озеро поднялось. Куполом. Светящаяся масса фаэрзресс оторвалась от дна и начала собираться вокруг Кельрака, формируя сферу, внутри которой стоял чародей, а снаружи — хаос. Островки обнажились, и дерро оказались на голом камне, без защиты, без магии, без надежды. Драугры, получив сигнал от Дилаэля, хлынули с периметра. Кельрак сжал сферу.
Озеро не отражало свет — оно его переваривало. Любой отблеск, любой ссун-луч, любую случайную искру оно
