Читаем без скачивания Неправильный Дойл - Роберт Джирарди

– Скажи мне, – сказал Дойл, нацелив клюшку в небо, – я знаю, что ты гангстер, и знаю, что глупо спрашивать гангстера, что он думает о планете, но разве тебя никогда не волновало, что ты делаешь с озоном?

О'Мара хмыкнул.

– Ты, наверное, шутишь, – сказал он.

– Совсем нет, – сказал Дойл. – Ты не идиот и должен принимать во внимание последствия, по крайней мере изредка. Они не просто так запретили фторуглероды, так ведь? Международная угроза.

– Не верь всему, что читаешь в газетах, парень, – мрачно сказал О'Мара. – Существуют и другие теории, знаешь ли.

– Например?

– Например, теория, что фторуглероды, как ты их называешь, а правильнее – сульфат-аэрозоли, обволакивают облака и делают их светящимися. А светящиеся облака отражают тепло и на самом деле работают против глобального потепления. Ты слышал об этом?

Дойл признал, что не в курсе, но сказал, что это явно притянуто за уши.

– Возможно, – согласился О'Мара, – но существуют теории, выдвигаемые одной группой дебильных ученых, и теории, выдвигаемые другой группой дебильных ученых. И ни одна не знает наверняка. Так какой группе дебильных ученых ты поверишь?

Дойл думал пару секунд.

– Той группе дебильных ученых, чья теория набивает твои карманы.

– Молодец, – сказал О'Мара.

Наконец они прошли по веревочному мосту и встали под белыми гипсовыми стенами Маракайбо, подход к которым охраняли деревянные пушки.

– Это что за хрень? – спросил О'Мара. – Игрушечный дворец Дойлов?

– Маракайбо, – сказал Дойл. – Мой предок Финстер Дойл разграбил это место с Морганом примерно триста лет назад.

– Не говори, что ты веришь во всю эту чепуху про пиратов, – хихикнул О'Мара.

– Верю, – сказал Дойл. – И твой друг Таракан Помптон тоже. Поэтому я в центре внимания, прямо в этот момент.

– И в чем фишка? – подозрительно спросил О'Мара.

– Сокровище, – сказал Дойл. – Закопанное сокровище. Но я не думаю, что он упоминал об этом.

– Ты просто пытаешься спасти свои ноги, – сказал О'Мара, – рассказывая истории, как Шахерезада.

Дойл пожал плечами, и они поднялись по ступеням наверх, к девятой лунке, и остановились в солнечном свете, оглядывая площадку. Дойл начал что-то говорить, но вдруг застонал и сделал вид, что у него рези в желудке.

– Извини, спазмы, подожди минутку. – Он согнулся над дулом орудия, самого близкого к рычагу, который управлял «ловушкой-обманкой».

Король кондиционирования смотрел на него, не двигаясь.

– У меня все утро была диарея, – сказал Дойл фальшивым голосом. – Наверное, нервы.

– Плевал я на твои кишки, – сказал О'Мара. – Играй или иди к черту.

– Еще минуточку, пожалуйста, – сказал Дойл. О'Мара вздохнул и облокотился на парапет, глядя на открытый рот гипсового пирата у четырнадцатой лунки, с гипсовой обезьянкой, как всегда торчавшей на его плече.

Момент показался подходящим.

– Ты знаешь, мы потратили кучу времени, смывая кровь, – сказал Дойл.

– А теперь ты о чем болтаешь, на хер? – спросил О'Мара.

– Я говорю о чертовом опоссуме, – сказал Дойл, – разрезанном надвое, и иглобрюхе, засунутом ему в кишки. Бог мой, как же они воняли. И все-таки, чья это была идея?

О'Мара ухмыльнулся.

– Мы с Помптоном придумали это вместе, – сказал он. – Парень решил, что один отвратительный намек может приблизить твой отъезд. А я сказал «давай, попытайся». Дохлая рыба была моим личным выпадом.

– И все-таки, кто разрезал этого самого опоссума напополам? – спросил Дойл, хотя уже знал ответ.

– Я, – сказал О'Мара. – Эти чертовы крысы повсюду: на территории замка, в мусоре, да везде. Один из моих парней поймал одну, я взял отличную электропилу и поработал над ней, как собираюсь поработать над тобой. Слышал бы ты, как кричала эта тварь – почти как человек.

– Это довольно круто, – сказал Дойл, пытаясь сохранить будничный тон.

Следующие слова он подбирал медленно:

– Ведь это можно назвать сговором, точно, криминальным сговором с целью расчленения животного, находящегося под угрозой вымирания. Знаешь, в Соединенных Штатах существуют законы, по которым за это следует тяжелое наказание и штраф.

– На хер законы. – О'Мара оттолкнулся от парапета и поднял клюшку. – Меня тошнит от вас, американцев. Кому какое дело до долбаной крысы-переростка?

В этот момент передатчик на спине Дойла начал жужжать, громко, как телефон. После первого жужжания последовала пауза, потом еще одна, потом третья.

О'Мара покрылся красными пятнами.

– Это что за хер? – спросил он.

– Ничего, – сказал Дойл, отрываясь от пушки. – Несварение.

– Несварение, твою мать! – начал король кондиционирования, и тут задняя дверь ресторана распахнулась, и шесть бойцов Службы рыбного и охотничьего хозяйства, вооруженных винтовками, начали безумный штурм «Веселого гольфа на Пиратском острове Дойла».

– Ты подставил меня, сука! – закричал О'Мара. Он яростно замахал руками своим головорезам, и те в смятении кинулись к оружию. Воздух внезапно наполнился резкими хлопками выстрелов, пронзительным свистом летящих пуль. Густое облако слезоточивого газа расцвело над площадкой. О'Мара начал нащупывать что-то за спиной, и Дойл увидел никелированное покрытие маленького девятимиллиметрового пистолета, спрятанного у него сзади под рубашкой. И вот пистолет заблестел у О'Мары в руке.

Дойл рванулся к рычагу «ловушки-обманки» и дернул изо всех сил. Лужайка закачалась, и О'Мара упал на землю. Дойл протянул руку, рванул нить и поймал рукоятку полицейского кольта, не думая ни о чем. Это движение оказалось естественным – тайным союзом мышц и нервных импульсов, – отточенным поколениями Дойлов, чьи руки никогда не уставали сжимать оружие. Он начал откатываться и одновременно нажал на курок. Выстрел прозвучал, как всегда, оглушающе. Пуля сорок пятого калибра ударила О'Мару в плечо в тот самый момент, когда тот нажимал на курок. Он с криком выронил пистолет, тот выстрелил ему в ногу, и он упал на пластиковую траву, вопя и истекая кровью.

У Дойла на этот раз не было ни тошноты, ни сомнений. Вопли свергнутого короля его не волновали. Он укрылся за парапетом и снова взвел курок, спокойный и решительный, готовый встретить следующую угрозу.

20

Большое открытие, 15 июня.

Воздушные шары летели в ясное синее небо, подталкиваемые свежим океанским ветром. Машины жались друг к другу, выстраиваясь по обочинам Бич-роуд на полпути от города к пляжу. Туристы терпеливо стояли на жарком солнце, образуя волнообразную линию от побеленной стены до площадки и дальше, теряясь в тени деревьев. Дойл вдыхал приятный кокосовый запах масла для загара, смотрел на девочек-подростков, дергающих бретели купальников, слушал шлепанье сандалий по пыльной дороге, безжалостные вопли детей, которым нужно было то ли мороженое, то ли просто покричать, вялые перебранки их родителей, приехавших из окрестностей Вашингтона или Балтимора в поисках спокойствия после пяти тяжелых рабочих дней, но нашедших здесь лишь новые хлопоты.

Теперь он понял, и это подействовало на него успокаивающе, что ничего из того, что было действительно важным, не изменилось. Он почувствовал, что тот долгий ушедший день его юности вернулся, словно благословение. Все повторялось: приятный щелчок мяча в лунке, горячая рука солнца на обгоревших плечах, соленый запах океана, выверенные, освященные традицией движения игры. Все это было вечным. Это была сама Америка – дело, обеспеченное Отцами-основателями. В данном случае речь шла о маленьком, мимолетном счастье с клюшкой, мячом, жестяной лункой, гипсовым пиратом, гипсовой обезьянкой, гипсовой акулой-молот и всем остальным, включающим солнце и пляж.

Дойл медленно пробирался через толпу, его сердце было переполнено радостью, когда он смотрел на играющих у Портобелло и гигантского кальмара туристов, когда он видел, как они промахиваются у карибского сахарного завода и галеона. Он думал о дяде Баке, о том, как тот был искренне доволен всем этим. У него был свой маленький уголок на Земле, и ему не были нужны скитания по свету. Он чувствовал себя счастливым за стойкой своего бара, пока эти люди играли в веселый гольф, даже после наступления темноты, под дуговыми лампами, при полной луне. Дойл чувствовал, как рассасывается рубец на сердце, который появился после смерти Бака.

– Это ради тебя, старина Бак, где бы ты ни был, – прошептал Дойл, и на мгновение ему показалось, что в ответ что-то дрогнуло, отозвалось эхом из темноты деревьев, из разбросанных, неотмеченных могил, где судьба в разное время настигла сильных и похотливых Дойлов; из могильного сумрака, где они – по одному или все вместе – ждут Судного Дня. Но это оказалось лишь игрой солнца и ветра. Дойл перестал думать о мертвых и поспешил на помощь молодой матери с двумя малышами в большой коляске, спускающейся по пологим ступеням к пиратской виселице, где раскачивалось чучело грешника Финстера.