— А почему бы нет? — снова подала голос аль-Ханса. — По цене одной женщины этот мужчина купит еще и ребенка! Смотри только, не пускай его к себе первые три месяца после родов, а то он разохотится, и ты так и будешь рожать без продыху!
Все засмеялись. Айша кивнула, и в комнатенке началось бурное веселье и приятные хлопоты — женщины принялись вертеться перед зеркалами и приводить себя в порядок.
Дородная Фатима, которой уже было за тридцать, взяла за руку свою дочку и села рядом с аль-Хансой, которая снова погрузилась в дремотное полузабытье. Рядом с ними пристроились Хашайр и Сулайман. Хашайр тихо плакал, глядя на то, как прихорашивается его мама. Сулайман, которому недавно исполнилось девять, давно выплакал все слезы: его мать, Хинд, и три сестры решили остаться в Исбилье. Равно как и тети Зубейда, Зейнаб и Даджа и десять молоденьких невольниц, три из которых были на сносях. И двое маленьких братиков — их, несмотря на уговоры Айши, матери решили оставить при себе. Об их гибели узнали сразу, как пал город — ужасы резни в хариме аль-касра с удовольствием передавали друг другу все базарные сплетники. Рассказывали, что проклятый нерегиль лично убил малолетних сыновей Омара, а рабынь отдал на потеху своим свирепым южанам, а потом велел перерезать горло. Еще говорили, что четырех наложниц Джарира Абд-аль-Азиза самийа приказал сбросить с альминара масджид — вместе с младенцами. Вот выродок, шептались люди, как таких земля носит. Еще говорили, что только эмир верующих, войдя в город, сумел умерить ярость кровожадного сумеречного пса, за ошейник оттащив его от уцелевших жителей Исбильи.
«Не бойтесь», ободряюще посмотрела на свой поредевший отряд Айша. «Они нас не получат». А вслух сказала:
— Завтра отправляемся в путь. Я бы хотела выехать из земель Сегри как можно скорее.
…Нерегиль улыбнулся бледной решительной девушке в зеркале воды — ты прекрасный каид маленького, но храброго войска, подумал он. И отпустил цвета и тени в чаше. Мельтешение цветастых платков и золотого шитья в комнатке подернулось рябью и пошло ко дну. На них вдруг упали красные капли — и стали расходиться в воде темненькой дымкой. Тарег поднес руку к лицу — на ладонь полилось горячее.
У него из носа быстро капала кровь. Резко запрокинув голову, самийа стал нашаривать платок — он помнил кусок синей ткани, которой накрывал чашку. Беспорядочно шаря рукой по ковру, он стукнул ладонью о железный край каса — и зашипел от острой боли. Вскинув ладонь к глазам, увидел, что края царапин разошлись и тоже набухают кровью.
— Да что ж такое, — прошипел Тарег.
Сцапав наконец платок, он зажал нос и снова осмотрел предательскую левую руку. Царапины саднили и продолжали кровоточить. В глазах у него все поплыло, но нерегиль стиснул зубы и справился с головокружением.
— Пора, — сказал он сам себе и отнял промокший платок от носа.
Кровь остановилась. Тарег умылся водой из смотрильной чаши — браслет он вынул и положил обратно в рукав, — сполоснул отозвавшуюся немедленной болью руку и туго обмотал ее оставленным Махтубой полотенцем.
Через мгновение в комнате уже никого не было — только качнулась занавесь в проеме мирадора. А еще через несколько мгновений на улице послышался топот копыт.
Фиолетовый квадрат платка с кучей вещей остался лежать прямо посередине комнаты, сиротливо переливаясь в свете трех мигающих свечек. Из сада потянуло ветерком — и свечки погасли.
Утро застало его в долине Дейлема. Поросшие соснами и каменным дубом холмы вздыбливались горами — над перекатами быстрой мелкой речки хребты Биналуда прощались с отрогами аль-Сурейя. Желто-рыжие скалы спускались в долину причудливыми уступами. Там и сям виднелись построенные из такого же камня низкие дома, крытые красноватой черепицей, — казалось, они хотели слиться с камнем и спрятаться от чужих взглядов. Над некоторыми вилаятами еще курился дымок — и это не был дым очага. Дейлемиты слыли упрямым и непокорным народом — и халифской гвардии пришлось в этом убедиться. Каждая аталайя и каждый вцепившийся в скалы дом отчаянно сопротивлялись. Говорили, что из Дейлема войска не привели ни одного пленника — все жители предпочли сражаться и умереть, нежели по верблюжьи склонить колени и отправиться на невольничий рынок.
Замок Калатаньязор пал еще неделю назад — над его обрушенной стеной и тремя уцелевшими башнями уже не дымил пожар. Тарег поднял взгляд к силуэту крепости-хисна на плоской вершине громадной скалы. Прямоугольная сторожевая башня четко вырисовывалась прямо над маленькой круглой воротной, дальше шли зазубрины обвалившейся стены — и упирались в мощный силуэт тяжелой махины главной башни. Солнце золотило одну сторону наискось развернутого к долине прямоугольника, в высоченной стене чернела высокая прорезь окна.
Над вымершей долиной кружил орел. Тарег посмотрел ему вслед и опустил голову — грива Гюлькара потемнела от крови. Видимо, опять потекло, и потекло давно. Конь замотал мордой. Нерегиль похлопал по серой теплой шее — и запачкал кровью благородную шкуру сиглави.
Голова кружилась. Кругом не было ни души.
— Я глупец, Гюлькар, — прошептал сумеречник. — Самонадеянный глупец…
Сначала он не придал этому никакого значения — подумаешь, от кровотечения из носу еще никто не умирал. Так шутили маги нерегилей. И лишь сейчас, в залитой утренним светом мертвой долине, Тарег осознал, что это, пожалуй, конец. Надо же, мелькнуло в голове, я так долго бегал за смертью, а когда она подкралась и встала за плечом, я ее не заметил.
В нем не осталось ни капли силы. Видимо, он сбросил в чашу последние отжимки — и опять-таки этого не заметил. А ночью он попытался вызвать светящийся шарик-фонарик — на дороге попадались и камни, и ямы, Гюлькару приходилось обходить их вслепую — и вот тогда-то потекло снова. И из носа, и из ладони. В глазах смерклось, и Тарег, пошатывающийся в седле медленно плетущегося коня, не сразу понял, что наступило утро.
— Не хочу умирать на дороге, — прошептал он солеными от крови губами.
И поддал Гюлькару в бока, натягивая повод и разворачивая коня к ведущей в замок тропе.
…На заваленном обломками дворе Тарег отпустил Гюлькара. Конь коротко заржал и, по петушиному распустив хвост, дробно поскакал к почерневшей арке ворот. Пошатываясь, нерегиль направился к разбитым деревянным дверям над ступенями главной башни.
Оказавшись внутри, он поплелся наверх — видимо, это было что-то природное, что-то, что звало его подняться еще на одну ступеньку, еще выше, еще на один ярус. Потом он увидел то самое окно — черная узкая прорезь изнутри башни раскрывалась высоченным, в его рост проемом. В проеме не было ничего, кроме неба.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
