Их отношения оборвались внезапно, когда она отказалась от предложения руки и сердца с его стороны. Также известно, что много лет спустя она стала музой и покровительницей Райнера Марии Рильке, великого поэта и человека, едва приспособленного к житейским тяготам. В остальном же о ней мало знали и знают. В своей скромности и осмотрительности она превосходила многих. Она никогда не рассказывала о собственных поэтических и прозаических произведениях, зато твердо знала, где надлежит искать истинные ценности жизни. Те, кто был знаком с нею близко, находились под сильнейшим впечатлением от искренности и цельности ее натуры и с удивлением выясняли, что все женские слабости – может быть, и большинство человеческих слабостей в целом – ей чужды (или что она успешно избавилась от них за годы жизни).
В Вене, давным-давно, разыгрался самый трогательный эпизод ее женской судьбы. В 1912 году она вернулась в Вену, чтобы пройти посвящение в психоанализ. Моя дочь, ее близкая подруга, однажды услышала: она сожалеет, что не приобщилась к психоанализу в юности. Увы, в те времена такого явления и такого движения еще не было.
Зигмунд Фрейд,
февраль 1937 г.
Заметки и записи[256]
Лондон, июнь
16 июня: Любопытно, что в связи с ранним опытом, в отличие от последующих переживаний, сохраняются все разнообразные реакции, в том числе, конечно, и противоречивые. Вместо решения, результат которого проявился бы позже. Объяснение: слабость синтеза, сохранение свойств первичных процессов.
12 июля: Вместо зависти к пенису – тождество с клитором, ярчайшее выражение неполноценности, источник всех запретов. В то же время [в случае X.] отрицание важности того открытия, что у других женщин тоже нет пениса.
«Иметь» и «быть» у детей; детям нравится выражать объектные отношения посредством отождествления: «Я – это объект». «Иметь» – последнее из двух; после утраты объект снова обретает существование. Пример: грудь. «Грудь – это часть меня, я – это грудь». Только потом: «У меня есть грудь» – то есть «Я – не грудь».
12 июля: С невротиками мы как будто находимся в доисторическом ландшафте – например, в юрском периоде. Великие ящеры бегают вокруг, и хвощи вырастают до высоты пальм.
20 июля: Гипотеза о наличии наследственных остатков в «Оно» меняет, так сказать, наши взгляды на него.
20 июля: Индивидуум гибнет от своих внутренних конфликтов, а вид гибнет в борьбе с внешним миром, к которому не может приспособиться. Мысль заслуживает того, чтобы включить ее в «Моисея».
3 августа: Чувство вины возникает еще от неудовлетворенной любви. Подобно ненависти. На самом деле, мы вынуждены выводить все мыслимое из этого материала: ср. экономически самодостаточные государства с их «эрзац-продуктами».
3 августа: Конечной причиной всех интеллектуальных запретов и всех торможений в работе является, по-видимому, запрет мастурбации в детстве. Но, возможно, причина все-таки глубже; возможно, дело не в торможении внешним влиянием, а в неудовлетворительной природе. Для полной разрядки и полного удовлетворения всегда чего-то не хватает – en attendant toujours quelque chose qui ne venait point[257]; эта недостающая часть – реакция оргазма – проявляется аналогичным образом в других областях – absences[258], приступах смеха и плача, какими-то иными способами… Инфантильная сексуальность снова фиксирует образец.
22 августа: Пространство может быть проекцией расширения психического аппарата. Никакой другой вывод невозможен. Вместо кантовских априорных детерминаций нашего психического аппарата психика расширяется, сама о том не ведая.
22 августа: Мистицизм – смутное самовосприятие области вне «Я», «Оно».
Прогресс духовности[259]
Ради стойкого изменения человеческой психики явно недостаточно заверять, будто тот или иной человек избран божеством. Этот факт необходимо каким-то образом доказать, чтобы люди в него поверили и сделали выводы из своей веры. В религии Моисея доказательством служил исход из Египта: Бог – или Моисей от его имени – непрестанно напоминал об этом свидетельстве своего благоволения. Праздник Пасхи был учрежден в память этого события (скорее, некое давно укорененное празднество наделили значением памяти). Но все же это было только воспоминание, а сам исход относился к отдаленному, легендарному прошлому. В настоящем признаки Божьей благосклонности оставались крайне скудными; история народа указывала, в общем-то, на недовольство небес. Среди первобытных народов было принято свергать своих богов или даже жестоко их наказывать, если те не справлялись со своими обязанностями, не приносили побед, счастья и покоя. Во все времена отношение к правителям не отличалось от отношения к богам; вот как раскрывается древнее тождество – речь о происхождении от общего корня. Так и современные народы имеют обыкновение изгонять своих королей, если слава того или иного правления пятнается поражениями и сопутствующими потерями в деньгах и территориях. Но почему народ Израиля тем смиреннее, чем хуже Бог обращался с ним, хранил верность? Эту проблему следует пока оставить в стороне.
Поневоле хочется выяснить, принесла ли религия Моисея народу Израиля что-либо еще, кроме укрепления чувства собственного достоинства ввиду осознания своей избранности. Что ж, не составит труда выявить другой фактор. Эта религия одарила евреев намного более величественным представлением о Боге – или, выражаясь скромнее, представлением о более величественном Боге. Любой, кто в него верил, отчасти разделял с ним его величие и мог ощущать себя возвышенным. Для неверующего это не вполне очевидно, однако, полагаю, понять сказанное будет проще, если мы укажем на чувство превосходства, свойственное бриттам в чужой стране, пребывание в которой стало опасным в результате восстания (этого чувства совершенно лишены граждане любого небольшого континентального государства). Бритт исходит из того, что Government[260] отправит военный корабль, если хотя бы волосок упадет с его головы, и что восставшие очень хорошо это понимают; у малых же стран военных кораблей нет вовсе. Следовательно, гордость за величие British Empire[261] опирается и на осознание безопасности – защиты, – присущее всем бриттам. Тут имеется определенное сходство с представлением о величественном Боге. А поскольку человек едва ли вправе притязать на содействие Богу в управлении мирозданием, сама гордость за великолепие Божьего величия сливается с гордостью за свою избранность.
Среди заповедей религии Моисея одна имеет более важное значение, чем кажется на первый взгляд. Это запрет создавать изображения Бога – иначе, принуждение поклоняться Богу, которого нельзя увидеть. Подозреваю, что здесь Моисей превзошел в строгости религию Атона. Быть может, он просто хотел проявить последовательность, так его Бог не имел бы ни имени, ни облика. Или это была новая мера защиты против злоупотребления магией. Как бы то ни было, этот запрет, будучи
