принятым, наверняка привел к серьезным последствиям. Ибо он означал, что чувственное восприятие отодвинулось на задний план, уступив место, назовем так, абстрактной идее; перед нами торжество интеллектуальности над чувственностью или, строго говоря, отречение от инстинктов – со всеми неизбежными психологическими последствиями.
На первый взгляд этот вывод не кажется очевидным, так что для большей убедительности следует вспомнить другие подобные процессы в развитии человеческой культуры. Древнейший из них и, полагаю, наиболее значительный покрыт мраком неизвестности первобытных времен. Зато удивительные последствия этого процесса вынуждают признать, что он и вправду имел место. У наших детей, у взрослых невротиков, а также у примитивных народов мы сталкиваемся с психическим явлением, которое описываем как веру во «всемогущество мыслей». По нашему мнению, тут налицо переоценка влияния, которое наши психические (в данном случае интеллектуальные) действия могут оказывать на окружающий мир. По сути, вся магия, предшественница нашей технологии, основана на этой предпосылке. Вся магия слов тоже проявляет себя именно так, наряду с убежденностью в силе познания и произнесения имен. Мы предполагаем, что явление «всемогущества мыслей» отражало гордость человечества за развитие речи, которое привело к столь удивительному развитию умственной деятельности. Перед людьми открылось новое царство интеллектуальности, где мысли, воспоминания и умозаключения потеснили низшую психическую деятельность, содержанием которой выступает непосредственное чувственное восприятие. Это, бесспорно, одна из важнейших ступеней на пути к очеловечиванию.
Намного легче осознать другой процесс, протекавший позднее. Под влиянием внешних факторов, в которые нет необходимости здесь вникать и часть которых к тому же недостаточно известна, вышло так, что на смену матриархальному социальному порядку пришел патриархальный; разумеется, это повлекло за собой революцию в правовых установлениях, господствовавших до сих пор. Эхо этой революции как будто слышится в «Орестее» Эсхила. Но такой поворот от матери к отцу указывает вдобавок на победу интеллекта над чувственностью – то есть на прогресс культуры, ибо материнство полагается на свидетельство чувств, а отцовство есть гипотеза, основанная на предположениях и предпосылках. Выбор в пользу мыслительного процесса перед чувственным восприятием стал поистине знаменательным.
В какой-то миг между двумя упомянутыми выше событиями[262] произошло третье, которое более всего сходно с событиями в истории религии. Людям пришлось признать «умственные», «духовные» (geistig) силы – такие, которые невозможно постигнуть органами чувств (прежде всего зрением), но воздействие которых приводит к несомненным и по-настоящему серьезным последствиям. Если опираться на свидетельство языка, именно движение воздуха послужило прообразом духовности (Geistigkeit), ведь дух (Geist) зовется так по дуновению ветра – anemos, spiritus[263], ср. древнееврейское ruach (дыхание). А еще было осознано наличие психики, души (Seele) как духовной (geistigen) основы человека. Наблюдение выявило и движения воздуха в человеческом дыхании – они прекращаются, когда человек умирает. По сей день умирающий человек «испускает последний вздох». Впрочем, мир духов (Geisterreich) открылся людям. Последние же охотно приписывали душу (Seele), которую открыли в себе, всему в природе: весь мир одушевился (beseelt), – и науке, которая явилась на свет много позже, пришлось немало потрудиться, чтобы вновь избавить мир от души; на самом деле, она пока не завершила этот труд.
Запрет, введенный Моисеем, возвысил Бога духовно, вследствие чего был открыт путь к дальнейшим изменениям представления о Боге, которые нам еще предстоит описать. Но для начала нужно рассмотреть другой результат этого запрета. Ввиду развития духовности возрастало и чувство собственного достоинства индивидуума, который гордился собой и ощущал себя выше тех, кто по-прежнему был подвержен чувственности. Моисей, как мы знаем, передал евреям возвышенное ощущение избранности. Дематериализация Бога внесла новый и ценный вклад в тайную сокровищницу знаний. Евреи сохранили свою склонность к умствованию, а политические неурядицы научили народ дорожить той единственной собственностью, которая у него сохранилась, – своей литературой. Сразу после разрушения Титом Иерусалимского храма раввин Йоханан бен Заккай попросил разрешения открыть первую школу Торы в Ябне. С того времени именно Священное Писание и умственный интерес к нему держали рассеянный по свету народ вместе.
Все это широко известно и признано. Я лишь хотел добавить, что столь характерное развитие сущности еврейского народа было обусловлено Моисеевым запретом о поклонении Богу в зримой форме.
Преимущество, отдаваемое евреями духовным занятиям на протяжении почти двух тысячелетий, конечно же, не осталось без результата. Оно помогало сдерживать жестокость и склонность к насилию, которые обыкновенно проявляются там, где народным идеалом выступает развитие физической силы. В едином, гармоничном развитии психической и физической деятельности, как у греков, евреям было отказано. По крайней мере, они сделали выбор в пользу более ценного из двух направлений.
Психопатические персонажи на сцене[264]
Со времен Аристотеля принято считать, что цель зрелища сводится к тому, чтобы пробудить «сострадание» и достигнуть «избавления от аффектов», и если это так, то эту цель можно объяснить подробнее, заявив, что мы можем находить источник удовольствия в нашей эмоциональной жизни, посредством интеллектуальной активности – такой, как шутки или ирония. Разумеется, важнейшим фактором здесь выступает избавление от собственных аффектов посредством «выпускания пара», а наслаждение, обретаемое в ходе этого процесса, соответствует, с одной стороны, облегчению благодаря полному оргазму, а с другой стороны, пожалуй, сопутствующему сексуальному возбуждению, ведь последнее, как можно предположить, предстает побочным результатом при любом пробуждении аффекта и доставляет человеку столь желанное чувство высокого психического напряжения. Присутствие в качестве зрителя на спектакле или ином представлении (Schau-spiel) дарит взрослому ощущение сродни ощущению ребенка от игры: ребенок в своих робких ожиданиях уподобляет себя взрослым и тем утоляет свое желание. Зритель мало участвует в происходящем, воспринимает себя «ничтожным, с которым ничего серьезного случиться не может»[265], кому давно удалось приглушить (или сместить) честолюбивое желание поставить себя в средоточие мировых событий; он желает чувствовать, действовать и располагать все вокруг сообразно своим побуждениям; он хочет, словом, быть героем. Драматург и актеры предоставляют ему такую возможность, позволяют отождествиться с героем, а также кое от чего его избавляют, ибо зритель хорошо знает, что подлинно героическое поведение не обходится без боли, страдания и приступов страха, которые чуть ли не полностью лишают человека удовольствия. Еще он знает, что у него самого – всего одна жизнь, что он, возможно, погибнет в одной-единственной схватке с противником. Поэтому его наслаждение опирается на иллюзию, то есть страдания смягчаются в нем уверенностью в том, во-первых, что на сцене действует и страдает кто-то другой и, во-вторых, что это всего лишь игра, в которой его личной безопасности не причинят урона. При таких обстоятельствах он может наслаждаться собой как «великим человеком», безбоязненно предаваться вытесненным побуждениям,
