грустной и иногда слегка жутковатой. Но она никогда не задумывалась, каково здесь матери – ведь Барбара была совсем молодой, едва за двадцать, когда на нее свалилась ответственность за живых и мертвых. Мэй сейчас старше той Барбары больше чем на десять лет.
Мать еще и рта не открыла, а Мэй знала, что она сейчас скажет. Обе думали об одном.
– Когда мама умерла, без этого дома, без «Мими» я бы пропала. Не уйти от вашего отца я не могла. Школу я не окончила. Мими нас всех спасла. Мне повезло, что было куда вернуться. Но тебе, Мэй, возвращаться нужды нет. И, думаю, желания тоже.
«Мне повезло, что было куда вернуться». В глубине души именно так Мэй чувствует всю неделю. Казалось, поездка домой будет для нее визитом в чистилище. А оказалось, здесь ее приют, место, где не имеет значения ни бренд «Мэй Мор», ни все его обязательные составляющие. Блоги в сетях, фотографии, бесконечная трескотня комментов, подписчики – все это отодвинулось от нее куда-то далеко-далеко. Даже назойливое присутствие «Кулинарных войн» не перевешивало реальных земных дел и забот: работы в «Мими», постоянного присутствия Мэдисон и Райдера. Даже ссора с Амандой – часть настоящего живого мира, который постепенно вытесняет ее эфемерную виртуальную реальность.
Видео материнского дома в Сети было для Мэй шоком. Внезапно обрушившееся на нее болтливое скороспелое осуждение досужих зрителей смешалось с ощущением собственных корней и собственной истории. Теперь она сидит здесь с Барбарой и Эйдой, и от шока ничего не осталось, или остались только слабые отголоски. Кто что про ее семью думает, не имеет никакого значения. Здесь и сейчас, с ними, – вот ее настоящая жизнь. Она гордится своей книжкой и людьми, помогавшими ей, пока она ее писала. Но образ, старательно выстроенный ею в Сети, тает на глазах. И почему-то это ей безразлично. А как она добивалась своей известности, как ее хотела! Наверное, она ошибалась. Разве кто-то может принимать правильные решения, если даже не знает, чего хочет и к чему стремится?
– «Мими» – моя жизнь, – прошептала она. Поняла, что ни Барбара, ни Эйда ее не услышали, и повторила погромче: – Я не знаю, мама. Мне кажется, я не готова расстаться с «Мими».
Мать повернулась и взглянула ей прямо в глаза:
– Значит, ты готова расстаться с чем-то другим?
Джей! Она поняла, что все время о нем думала. Джей был с ней рядом. Не тот Джей, которого видят все, который считает шампанское лекарством от любых болезней и проблем, а другой, настоящий, который неделю назад поднимал тост за ее – за их общую – способность начать все сначала. Джей, который тосковал по своей бейсбольной перчатке. Истинный Джей.
Но кто бы ни был ее истинный Джей, кто такая настоящая Мэй, он не знает. Барбара знает. Эйда знает. «Мими» знает. Даже Аманда, скорее всего, догадывается.
Но почему же Аманда не видела, что с Барбарой происходит? Почему не сказала Мэй, не пришла сюда, не постаралась что-то наладить? Кто спорит, мать упряма, и, наверное, в том, что они почти не разговаривают, виновата не одна Аманда. Но это совсем не значит, что сестра может поступать, как ей захочется. Нельзя уйти от тех, кого любишь. Настало время Аманде об этом напомнить.
Мэй достала телефон, а там… сообщение Джея, так и оставшееся без ответа. Легче воевать с людьми, чем воевать за них. Подняв глаза к потолку и часто-часто моргая, она старалась подавить слезы. Плотно сжала губы – они дрожали. В конце концов она смогла выговорить:
– Мама, я со всем разберусь. – Мэй вздохнула и соскочила с высокого табурета. На сегодня с нее достаточно. – Теперь нам предстоит генеральная уборка.
Аманда
Нэнси уехала, и на Аманду все словно ополчились. Вечер пошел под откос. Внезапно всем стали мешать камеры. Народ от них неприязненно отворачивался. При появлении Сабрины или кого-то из ее команды разговоры обрывались на полуслове. Краем уха Аманда услышала, как Мари-Луиза отрезала то ли ведущей, то ли оператору:
– Не лезьте ко мне в сумку своей камерой.
Аманда устала. Устала физически, оттого что сегодня весь день была на ногах. Но вместе с тем ее давила та застарелая усталость, которую она пыталась стряхнуть еще тогда, когда начала писать имейлы «Кулинарным войнам». Усталость от ежевечернего стояния у стойки распорядителя во «Фрэнни»; усталость от обязанности закрывать ресторан, когда нормальные люди уже спят; усталость от своих постоянных наигранных улыбок и ощущения, что традиции, которым она служит, – чужие, а сама она – перекати-поле.
Дорога домой казалась бесконечной: Гас угрюмо молчал, Фрэнки, сердито зыркая на нее, скользила пальцем по экрану телефона и то драматически ахала, то с сумасшедшей скоростью что-то печатала. Аманда поклялась себе не дотрагиваться до собственного телефона, пока дома все они не разойдутся по своим углам. И вот теперь она читает комменты на Фейсбуке и жалеет, что не отложила это занятие до завтрашнего утра.
Комментарии про мышь, про пироги и про то, что «живущий в этаком свинарнике не может содержать в чистоте заведение общественного питания», должны были бы быть для нее музыкой. Именно об этом она и сама думала лет с десяти. Но почему-то от фейсбучных комментов ее передергивает. Почему в них столько яда? Почему так остро реагируют на проблемы Барбары и «Мими» люди, вообще никакого отношения к ним не имеющие?
А потом еще и Пэтчес!
Такие люди не имеют права держать собак!
Немедленно заберите оттуда щенков!
Надеюсь, прежде чем опубликовать это видео, вы позвонили в Общество защиты животных.
Если собаки все еще остаются в этом доме, позор «Кулинарным войнам»!
Аманда не пропускает ни слова, и ее мутит все сильнее и сильнее. Сказанное Сабриной преследует ее, как заезженный мотивчик, который ненавидишь, но который все время крутится в голове: «Ты прекрасно знала, что я сделаю. Не хотела бы выставить мать на всеобщее обозрение, оставила бы все при себе и ничего бы мне не сказала».
Она просто хотела играть на равных. Она не делала того, в чем сестрица ее обвинила, да еще обвинила, прекрасно зная, что такого сделать она не может. Почему бы и Аманде не сказать о том, что сделала Мэй, а вернее, о том, чего она НЕ сделала? Уехала отсюда сто лет назад, даже не уехала, а удрала, только пятки сверкали. Носа сюда сто лет не совала, а если
