Ваш J.»
Спасён! Вот что подумалось Алексею, когда он увидел поминание о короле Карле. Значит, письмо имеет большую важность, убитый шваб все-таки шпион и за его убийство на виселице болтаться не придется.
Взволнованно почесав кончик носа, Попов перечёл секретное послание ещё раз, вдумчиво.
– Ну? – нетерпеливо спросил Журавлёв. – Дельное что?
Гвардии прапорщик бережно сложил листок, спрятал в шкатулку и прикрыл её, не запирая.
– Начальника нужно. Срочно. Где его, как из Суздали вернётся, искать? Дома или в приказе?
– Всяко возможно. Ночь и полдня, поди, скакал. Отдохнуть захочет. Может дома, а может и в ермитаже.
«Ермитажем», то есть отшельнической обителью, начальник шутейно называл домишко, срубленный для него рядом с приказной избой. Государственный слуга, бывало, по нескольку дней не имел возможности выбраться домой. Если совсем уж валился с ног, шёл в свою берлогу, спал там час или два, и снова погружался в труды-заботы.
– Тогда поделимся. Ты давай домой, а я в Преображёнку.
Однако сержант твёрдо сказал:
– Мне к его милости домой соваться невместно. Чин не тот. Лучше ты ступай в Кривоколенный. Если он дома, доложишь. Если нет – жди там. Я скажу, чтоб он сам к тебе был. Дело-то точно важное?
– Важней некуда…
Почему Журавлёв хочет в ермитаж, а не в Кривоколенный переулок, где у начальника подворье, Алёше было понятно: скорей всего гехаймрат прямо с дороги поспешит в Преображёнку за новостями о ходе розыска. Как же тут сержанту не отличиться? За последний день столько всего произошло. Кто первый доложит, тому и хвала.
Можно было, конечно, на Журавлёва прикрикнуть, приказать. Заслуга-то не его, а гвардии прапорщика Алексея Попова, кому и честь.
Но зато в Кривоколенном можно будет увидеть ту, что ранила сердце Купидоновой стрелой. Эта мысль возобладала. Опять же многое ль сержант знает? Всё главнейшее, в том числе и содержание секретной депеши, ему неведомо.
А ещё хотелось побыстрей избавиться от Журавлёва, чтоб не мешал с Илейкой обняться, обо всём его расспросить. Дело то было хоть и давнее, но не для чужих ушей.
Подождав у ворот, пока сержант укатит на двуколке в сторону моста, Алексей вернулся в дом. Предвкушал, как у Илейки глаза на лоб вылезут и челюсть отвиснет. Сколько ж это лет прошло? Без малого девятнадцать…
* * *
Мастер-золотые-руки сидел на том же месте. Подошёл к нему Алексей, заранее улыбаясь. Ещё не придумал, как позаковыристей огорошить, а тот вдруг говорит, спокойно так:
– Лёшка-блошка, ужли это ты? Митька сказывал, ты на царскую службу поступил, немцем одеваешься. Я сразу подумал – не ты ль. Рыжеватый, веснушки, носок вздёрнутый… Ну а когда ты нос чесать принялся…
– Неужто признал? – поразился и немножко даже разочаровался прапорщик. – Погоди, погоди… Как это «Митька сказывал»? Ты и Митьку видел?
– Давно. Десять лет назад. Он на Украину подался. Так надо было.
Говорил Ильша так же, как в мальчишестве, короткими точными фразами – будто железный прут кусками резал. Кидаться другу на шею не спешил, даже заду от сиденья не оторвал. Это показалось Алёше обидным.
– Эх, сколько я за упокой твоей души свеч пережёг… Ты что, не рад мне?
Вместо ответа Илья раздвинул свои великанские объятья, в которые Алексей погрузился не без опаски.
– Ноги у меня, тово-етова, не ходят. С того ещё раза. Помнишь, как с плотины-то падали?
– Такое забудешь…
Заглянув под стол, Алексей увидел, что ноги у Ильи ровно, не по-живому стоят на дощечке, приделанной к ножкам кресла. Ох, беда какая…
Наконец, Слава Тебе, Господи, и обнялись, и поцеловались троекратно. Кости у Алёши хрустнули, но выдержали. Обнимать Ильшу было все равно что обхватывать трехсотлетний дуб.
Расцепились. У Алексея глаза были мокрые. У Ильи, хоть и сухие, но быстро помаргивающие.
Говорить вот только – удивительное дело – было вроде как не о чем. Чего ж, с иной стороны, удивительного? За долгие годы разлуки у обоих, считай, вся жизнь на свой лад прошла. Попов спохватился:
– А знаешь, Митьша наш тоже здесь! Не дале как вчера его встретил! Статный, гладкий, и собою раскрасавец!
– Да ну? Где же он?
– У меня, в Огородной Слободе. Тут недалеко. Я сейчас должен по срочной надобности в Кривоколенный переулок бежать. Вернусь – пойдём вместе к Митьше. То-то удивится, то-то обрадуется! – Он запнулся, вспомнив, что ходить Илья не может. – Повозку найду, доедем.
– Повозка у меня своя есть. – Ильша посопел, будто из-за чего-то заколебался. – А что там, в Кривоколенном?
– Начальника моего дом. Ежели задержусь, ищи Митьку в доме аптекарши Штубовой, там знают.
– Где в Кривоколенном? – не отставал Илья. Дался ему этот переулок!
– На углу. Забор зелёный, с острыми концами. Над ним дом виден, штукатуренный. С балконом. Знаешь, что такое «балкон»?
Что-то переменилось в Ильшином лице. Не сразу, а покашляв, богатырь сипловато сказал:
– Знаю. Вислое крыльцо… Как же ты туда, пешком, что ли? Неблизко. Давай отвезу. И потом, тово-етова, захочет твой начальник сызнова шкатулку закрыть. Без меня у него не выйдет.
А ведь дело говорил Илья! Алёша хлопнул его по плечу – чуть ладонь не отшиб:
– Верно! Золотая у тебя голова! Только на чем же ты меня повезёшь? У тебя тележка не докончена, вместо сиденья – дыра.
– Сам ты дыра.
И пошли чудеса.
Ильша нажал рычаг справа на подлокотнике, и кресло, в котором он сидел, само собой отъехало от стола спинкой вперёд. Нажал еще раз, слева, и кресло повернулось. Оно оказалось на маленьких, обшитых сталью колёсах.
На этом троне мастер пересёк горницу, оказался прямо над кормой повозки. Примерился – и спустился колесиками по желобам так, что края седалища вошли в пазы тележки, щёлкнули. Получилось, что кресло-самоход и есть сиденье диковинного экипажа.
– А ну, Брюхан, вставай! – приказал Ильша коню.
Вороной – будто в сказке – впятился огромным крупом между оглоблями. Илья повернул какой-то крюк, с левой оглобли на правую перекинулось дышло.
– Живу я бирюком, катать мне некого, поэтому посадить тебя не могу. Вставай, тово-етова, поназади, держись мне за плечи. Брюхан на разбег не скорый, но как разойдётся, идёт шибко. Думать надо, быстро домчим.
Восхищенный, Алёша встал на запятки, взялся за чугунные плечищи друга. Конь легко вытянул возок за ворота, которые сами захлопнулись.
– Живые они у тебя, что ли? – оглянулся Попов.
– Не-е. Когда колёса через порог проезжают, они на давило жмут. От давила идёт жила такая, особенная, к вороту. Ворот начинает пружину отпускать. Пружина… Долго рассказывать. Я те, тово-етова, после покажу…
