Самый красивый парень приглашает ее потанцевать. Первые шаги она делает неуверенно, но вот уже вихрь подхватил ее. Тело кружится, ноги притоптывают, зад подпрыгивает, руки отбивают такт, ну а глаза — глаза просто сияют. Ее счастье бесконечно.
Она будет счастливой всегда. Она танцует, подскакивает, ходит колесом, кувыркается. Почему она так долго ждала?
Может, потому, что перед тем как куда-нибудь поехать, она всегда долго колебалась?
Чушь! Теперь она поняла — в поездку надо собираться с ходу.
И вдруг госпожа Бьёрк начинает хихикать. Как здорово все удалось! Хихикая, она продолжает лизать мороженое.
«Как я, бывало, любила похихикать, куда все это подевалось за минувшие годы?» — удивляется она. Кое-кто из молодых людей с любопытством косится в ее сторону. На Испанской лестнице не часто увидишь женщину средних лет, которая сидит и икает. «Глядите, глядите!» думает госпожа Бьёрк.
— Bon jorno! — кричит она.
— Buon giorno![39] — кричат они в ответ.
Госпожа Бьёрк больше не может сдерживаться.
Подняв фунтик с мороженым как бокал, она пьет за здоровье молодых людей.
— What country?[40] — кричат они ей.
— Sweden![41] — восторженно вопит она в ответ.
— Sweden! — кричит один из уличных музыкантов и начинает наигрывать: «Трамтатататата-та — she’s got the look!»[42]
Раскачиваясь всем телом, госпожа Бьёрк подпевает: «Тралалалалалалала — J’ve got the look!»[43]
Она словно бы только теперь начала жить. Легкой поступью отправится она покорять новый мир.
Она будет высоко держать голову — впервые в жизни.
4
А потом она до изнеможения блуждает по унылым улицам, путаясь в переулках и так и не найдя даже какого-нибудь завалящего колизея.
Она бродит без путеводителя, торопливо сворачивая на каждую улицу, которая кажется ей интересной, и благоговейно замирает у каждой церкви, статуи или большого дома, по правде говоря, не задумываясь, чего ради.
Вскоре она, однако, обнаруживает, что римляне имеют досадную привычку прокладывать роскошную аллею к самой паршивой уличной уборной и снабжать каждое дерево, каждый камень и каждый дом мраморной табличкой — не может же она приходить в экстаз от всех.
Похоже, Рим такой город, где все отсылает к чему-то еще, так что в конце концов госпожа Бьёрк решает удовлетвориться какой-то церквушкой, и хотя ей даже не удается выяснить названия храма, она уверяет себя, что потрясена.
Наконец, изнемогая от усталости, с болью в ногах и урчащим от голода желудком, бесплодно натаскавшись по улицам, она доползает до своего отеля и видит, как улыбающиеся японцы выходят из автобуса с кондиционером. В руках у них коробки с сувенирами — пластмассовые мадонны, миниатюрные гипсовые копии Колизея, майки с надписью ROMA — LA DOLCE VITA[44] и брелоки для ключей с фотографией папы.
Счастливые доверчивые овцы, они обмануты. Их обманули, заманив в плохонькие рестораны и взяв втридорога за блюда, которыми потчуют туристов; они сфотографировали каждый уголок собора Святого Петра, а потом их ободрали как липку льстивые торговцы сувенирами. Им не удалось ощутить то подлинное, что ощутила я — запахи, шум, будни…
— Что, съели? — кричит госпожа Бьёрк. — Съели?
И поскольку японцы заполонили лифт, тащится пешком на пятый этаж в свою каморку и там, упав на кровать, плачет.
А японцы быстро переодеваются, вечером их повезут в ресторан: представитель туристического агентства пообещал, что там будет дегустация вин и разные увеселения.
Госпожа Бьёрк закрывает ставни. В комнате воцаряется непроглядный мрак.
Неужели она мечтала об этом?
Она снова без сил валится на кровать.
Неужели ради этого она делала ежедневно по двадцать пять приседаний, стараясь сохранить форму? Двадцать пять ежедневных приседаний десять лет подряд, и она не в силах даже поймать бабочку, и уж тем более не способна раздобыть хотя бы крошечный цветок, чтобы бабочке было на что опуститься.
Госпожа Бьёрк плачет, потому что чувствует себя маленькой сироткой, которой некуда пойти. Она плачет, потому что у нее болят ноги, потому что она не любит гамбургеры, потому что ей не к кому прислониться, потому что гостиничный номер отвратителен, потому что Бёрье ее бросил, потому что она не знает итальянского, потому что все плохо и денег ей не хватит. Она тоскует по собственной постели. А где, собственно говоря, ее постель?
— Никогда-а у меня не было своей постели! — рыдает она, все горше заливаясь слезами.
Дверь тюрьмы приоткрылась, и ее выпустили на свободу, которой она добивалась, но прошло всего несколько часов, и вот уже она превратилась в жалкую трусиху, которая взывает о помощи. У нее словно бы не оказалось привычки к солнечному свету.
«И как мне только не стыдно, — думает она, сморкаясь в покрывало, — ведь я так счастлива».
Но удержать слезы она не может. Они льются и льются.
Так вся в слезах она и засыпает в дорогой, темной комнатушке этим первым вечером обретенной ею свободы.
Она и в самом деле catastrofe sociale[45].
5
Проснувшись, госпожа Бьёрк никак не может сообразить, где находится.
Хотя кровать очень узкая, она не воспользовалась всей ее шириной, а прижалась к самой стенке, уткнувшись головой в обои, пропахшие дешевой гостиницей, въевшимся в них табачным дымом и потом.
Сквозь плотные ставни не просачиваются ни свет, ни воздух. Не поймешь, сейчас ночь или день. Даже после того как глаза привыкли к темноте, она ничего не может различить.
Яко тать в нощи, говорят, придет Христос, чтобы взять с собой избранных, а прочих оставить в одиночестве. Госпожа Бьёрк из тех, кто остался. Бог уже приходил и ушел. Он окончательно повернулся к ней спиной. «Праведники призваны на небесное пиршество, но я на него не звана», — думает госпожа Бьёрк.
И тут она вдруг вспоминает, что она в Риме, в пансионате Эрдарелли, что она свободная женщина и в бегах.
Как она могла это забыть! Она делает попытку улыбнуться, и представляет, как сверкают в улыбке ее зубы. Мерцающая во мраке мятежная улыбка.
Тишина стоит такая, что госпожа Бьёрк слышит, как ноет ее спина. Триста пятьдесят крон, и даже приличного матраца не дали. Лежа в безмолвном мраке, госпожа Бьёрк чувствует себя обманутой.
Она заплатила, поблагодарила, расшаркалась и добровольно согласилась, чтобы ее заживо погребли в этом мраке. А теперь она проснулась, спина у нее болит, и она понимает, что ее, как всегда, обманули.
Из уважения к другим клиентам гостиницы, она лежит тихо как мышь, боясь издать хоть звук. Когда она наконец все-таки поворачивается, чтобы размять онемевшую спину, кровать под ней скрипит так, словно вот-вот рухнет.
Вдруг за дверью что-то зашуршало. Похоже, там кто-то стоит и подслушивает, кто-то поджидает ее и шуршит, давая понять, что он тут.
Наверно, это жирный хозяин гостиницы — он стоит под ее дверью с огромным секачом в руке. «Дверь открывается вовнутрь, — вспоминает госпожа Бьёрк. — Я в ловушке… Где укрыться, когда от одной стены до другой от силы какой-нибудь метр?»
Хозяин гостиницы стоит под дверью не дыша, госпожа Бьёрк представляет, как сверкают в темноте его зубы.
Она шарит в поисках выключателя, ощупывает стену, находит шнур, проводит по нему рукой, находит выключатель и зажигает лампу.
Едва вспыхивает свет, она сразу успокаивается. Она видит ворох брошенной на пол одежды, видит стул, стол, чемодан, таз для умывания; шорох за дверью смолк. Как видно, на сей раз хозяин убрался, думает она, посмеиваясь над собой. До чего же легко ее напугать.
И её вдруг снова переполняет сумасшедшая радость, как тогда, когда она ела мороженое на Испанской лестнице. В начале любой поездки всегда надо ждать каких-то неувязок. Впрочем, пока все шло гладко: самолет не разбился, пансионат оказался в двух шагах от Испанской лестницы, ее не ограбили, не изнасиловали. К тому же ей удалось поспать. Она так благодарна за этот сон. И вот начинается новый день, а с началом нового дня все пойдет на лад. Госпожа Бьёрк отдохнула и готова к приключениям.
Знать бы только, который час.
В закупоренной комнате нет ни времени, ни пространства, нет внешнего мира, но завтрак входит в оплату жилья, а она голодна как волк.
Накануне во время своих дневных скитаний госпожа Бьёрк тщетно искала, где бы поесть — все рестораны на ее пути были закрыты. Наконец она набрела на какой-то Макдональд, но не захотела смириться с тем, чтобы ее первой итальянской трапезой оказался гамбургер.
Завтрак подается от семи до девяти, только бы она его не проспала. Надо узнать, который час.
Босиком крадется госпожа Бьёрк по лестнице в гостиную, где, ей помнится, висят часы.
