— Ты не пострадал тогда? — заботливо спросила она, на время забыв о своих мрачных мыслях. Девушка была привязана к карлику, а тот, в свою очередь, — обожал ее, как и Карессу.
Но Карло не дал ему ответить.
— Боюсь, что пострадал, когда я бросил его в подвал. Но выбора не было. — Он перевел взгляд с карлика на Джульетту. — Хотя, должен признать, что ты поквитался со мной, maestro, когда наступил мне на лицо, штурмуя стену.
Лючия радостно захлопала в ладоши, ее глаза засверкали, и Родриго подумал, какой чудесный дуэт они бы составили, будь Джульетта шестью годами старше! Наверное, перевернули бы вверх дном весь замок.
Очевидно, та же мысль пришла в голову Никко, потому что он наклонился к возбужденной кузине.
— Расскажите нам все, — попросила Лючия, обращаясь к Карло, — если, конечно, Аристо не обидится, — она посмотрела на Данте. — Zio[55]?
Данте перевел вопросительный взгляд на слугу. Карлик уклончиво пожал плечами, и принц сказал:
— Разумеется, Карло, попотчуй нас рассказом о событиях той ночи, а мы отдохнем перед танцами.
Родриго с трудом удержался, чтобы не закатить глаза, когда Карло с присущей цыганам любовью к повествованиям и природной склонностью к преувеличениям начал:
— О приближении некоего довольно зловонного субъекта к Санта-Лючии меня предупредил запах асафетиды. Поначалу я был уверен, что такую отвратительную вонь может издавать только горбоносый приор Сан-Марко…
* * *
Прислонившись к двери, Родриго смотрел, как легко Джульетта кружится у камина. Пламя отражалось на розовом платье, а тень на стене только подчеркивала стройность фигуры. Прядь волос растрепалась во время танцев в зале, и сейчас девушка, сбросив туфли, танцевала, вероятно, увлеченная музыкой тарантеллы, все еще звучащей в ушах.
Она походила на танцующую у костра цыганку, и Родриго с улыбкой поднял руку с кастаньетами, которые позаимствовал у одного из музыкантов.
Джульетта улыбнулась и спросила через плечо:
— Я грациознее Лили, мой господин?
— Конечно. И намного прекраснее, — отложив кастаньеты, подхватил ее за талию и закружил. Потом прижал к себе так, чтобы она соскользнула на пол, касаясь его тела.
Джульетта тихонько вздохнула.
— Ах, господин, у меня захватывает дух.
— Думаю, милая, ты слишком много сил расходуешь на танцы. Пока хватит.
— Интересно, что бы сказала сестра Елена, если бы увидела меня сейчас? — девушка рассмеялась. Родриго, прижав ее к себе, упивался запахом жасмина. Вино только ей на пользу.
— Несомненно, распростерлась бы у алтаря, молясь за твою погибшую душу, — прошептал он, прижимаясь к ней и чувствуя, как бьется ее сердце.
Джульетта заглянула в его глаза.
— Конечно, — выражение лица внезапно переменилось, веселье исчезло, сменившись беспокойством.
Ему бы следовало насторожиться, но тогда он думал о другом.
— Тебе не пора спать, preziosa mia[56]?
— Si. С тобой. Но сначала… мне нужно задать тебе один вопрос.
Он обнял ее сильнее.
— О чем же, милая? — его дыхание возбуждало, щекотало щеку, ухо.
Но вопрос застал Родриго врасплох.
— Если отец не собирался позволить мне стать монахиней, почему ты сказал тогда в сарае, когда доили коров, что с годами я пойму, какие они глупые и упрямые? Как будто я собиралась провести всю жизнь в обители?
Глава 23
Ритм его дыхания изменился почти незаметно. Она бы и не почувствовала, если бы губы Родриго не касались нежной кожи щеки. Он сжал ее чуть крепче, потом отстранился и заглянул в глаза.
— Ты ведь преднамеренно позволил мне поверить, что я могу стать монахиней. Почему не сказал правду?
— Ты не спрашивала. А в чем дело? Если бы спросила, я бы ответил, — Родриго насторожился. — А ты бы рассердилась.
— Все это время ты старался втереться ко мне в доверие, обманывал! — ее глаза потускнели от боли. — Всегда ли ты говоришь мне правду, Родриго да Валенти? Например, когда утверждаешь, что любишь? Любишь меня с тех пор…
— Что-то не припомню, чтобы «втирался» к кому-то в доверие, — перебил он. — Никогда. И я не лгал тебе, Джульетта. Но есть вещи, о которых лучше не говорить.
— Тогда вы лжете, сеньор. Умолчание — тоже ложь.
— Джульетта…
Она вырвалась из объятий Родриго и повернулась спиной.
— Если бы ты действительно любил меня, то не обманывал бы. Ты бы отвел меня к отцу, а не в Санта-Лючию. Убедил бы, что…
— Что… Что я не убивал Марио ди Корсини? Что я не незаконнорожденный, который и коснуться тебя не смеет? Что я бы скорее умер, чем признался кому-либо, что мы встретились возле табора в ту ночь? — он в отчаянии покачал головой, но она этого не видела. — Очень сомневаюсь.
— Поэтому позволил мне пойти в это ужасное место… — Джульетта обернулась, начиная кое-что понимать. — Конечно! Лучше выйти замуж за кого угодно, хоть за первого встречного, чем провести жизнь в Санта-Лючии!
Родриго шагнул к жене.
— Ты сама решила сбежать в обитель… Идея была не моя… и не твоего отца. Ты пожинала плоды собственных поступков. А я думал, что несколько месяцев в монастыре очень пойдут тебе на пользу.
— Если ты так обо мне думал, как ты мог любить меня?
— Идеальных людей нет. Может, я глупее других, но, если хочешь всю правду, я хотел научить тебя смирению.
Скрипнула дверь, и в комнату вбежал Бо. Как будто чувствуя ее настроение, щенок подбежал сначала к Джульетте. Девушка присела и зарылась лицом в густую белую шерстку, приятно остудившую разгоряченные щеки.
Научить смирению! Боже, да он такой же самодовольный и своевольный, как все мужчины! Как отец! Какое унижение девушка перенесла там, в сарае, с этими проклятыми коровами… и все это время он смеялся над ней, глядя, как проходит урок смирения. Такой великодушный, даже помог. Знал — в конце концов получит то, что хочет.
Слезы навернулись на глаза, хорошо, что из-за Бо их не видно. Образ Родриго — нежного, милого, достойного человека, которого она полюбила, — вдруг разлетелся вдребезги.
— Джульетта, — голос прозвучал совсем рядом, — ты неблагоразумна, cara, — подошел, погладил по волосам. Значит, готов уступить, уладить недоразумение. Однако гордость не позволяла, перед глазами стояло одно: она в замызганной рясе, грязных от навоза башмаках, в углу валяется смятый апостольник — свидетельство унизительной борьбы с четырьмя коровами за молоко ради скудного ужина.
А все потому, что он хотел научить ее смирению.
Чего ты хочешь, Джульетта? Прожить свою жизнь здесь? Без детей? Без любви и помощи мужа, всю оставшуюся жизнь? — вот что он спросил.
Он твердил ей эти слова, все время зная, что в мае она станет его женой.
