Читаем без скачивания О завтрашнем дне не беспокойтесь - Николай Симонов

— Доколе консул намерен терпеть поношение плебеев по поводу якобы присвоенной им контрибуции в размере 5 миллионов сестерциев? Он так возмутился, что, не дожидаясь разрешения председательствующего, вскочил с места и прямо заявил, что названные средства были им до последнего аса потрачены исключительно на фураж для лошадей и питание легионеров, поскольку торговцы в Афинах еще весной взвинтили цены в три-четыре раза против обыкновенного. Ему рукоплескали, и он проснулся. Заснув во второй раз, но уже на Шостаковиче, он увидел себя стоящим на верхней палубе парусно-весельного судна, прибывающего в порт назначения, о котором провозгласил сидящий в «аистовом гнезде» на грот-мачте дозорный громким криком: «Марсель! Виват! Марсель!» В это время он спорил с монахом бенедиктинцем о соотношении божественной и человеческой природы Христа, склоняясь к монофизитской ереси. Монах в богословских вопросах оказался продвинутым, и терпеливо и обстоятельно объяснял ему различие терминов «подобосущий» и «единосущий». По-гречески эти два слова — «омоусиос» и «омиусиос» — разнятся написанием только одной единственной буквы — «йоты», в которой, по мнению монаха, сошлись начало и конец Вселенной. «Резонно!»— согласился он, вдохнул полной грудью соленый воздух и … проснулся. Употребив еще чуть-чуть глинтвейна, Сергей Сергеевич снова задремал, и ему привиделось, что будто бы он бредет, спотыкаясь, по заснеженному полю с залитым кровью лицом. Его обгоняют люди с длинными ружьями, одетые в черные шинели с красными отворотами.

Раздается пушечный залп. Кто-то истерично кричит, взывая о помощи.

Заметив брошенное знамя, он поднимает его и опирается о древко, чтобы не упасть, — и… просыпается, все еще чувствуя острый запах пороха, смешанный с запахом крови. Чихая и кашляя, он подошёл к окну, со скрипом рванул оконную раму и прокричал в темноту:

— Achtung! Kakogo diavola? Zadolbali!

— Перегрев заднего дифференциала, сбросьте скорость! — услышал он в голове металлический голос, на мгновение опешил, и только потом, догадавшись, кто он такой и где в настоящий момент находится, пришел к выводу о том, что он жив и здоров, и в экстренной медицинской помощи не нуждается. Пока не нуждается. Осознав же абсурдность происходящего, он выключил магнитофон, оделся, вышел из дома и погулял полчаса по дачному участку, раздумывая над тем, что же все-таки ему приснилось. Вначале он решил, что он увидел так называемый «осознанный сон».

Первым это явление в 20-е годы XX века стал изучать голландский писатель Фредерик ван Эден. Он систематически записывал свои сны и спустя какое-то время попробовал повторить их, существуя в своих сновидениях как «бодрствующий», то есть управляющий своим поведением человек. Смелая попытка удалась, и эксперимент заинтересовал психофизиологов. В советской психиатрии, напротив, существовало мнение, что видеть яркие сны, а тем более управлять ими — вредно, что это, якобы, свидетельствует о психическом нездоровье сновидца. Профессор Мерцалов тоже разделял это мнение, поэтому принял на ночь травяной чай с медом и сто пятьдесят грамм армянского коньяка. Прошло еще три месяца, прежде чем Сергей Сергеевич догадался о наличии зависимости между воспроизводимой на магнитофонных лентах музыки, на которой прежде были записаны акустические колебания Y-хромосомы, и переходом в состояние непроизвольного регрессивного гипноза. Где-то в середине июня 1977 года к профессору Мерцалову зашел в гости сосед по дачному кооперативу кандидат философских наук Иван Владимирович Огурцов по поводу настолько радостному, что и стаканы не грех замутить. Его сосед стал дедом и уже как неделю принимал поздравления родных, близких и просто знакомых. Пока гостеприимный хозяин рвал с грядки укроп, зеленый лук и редис для приготовления полезной витаминной закуски, Иван Владимирович оставался в избе и разделывал тайменя домашнего копчения. Чтобы старику было не скучно, Сергей Сергеевич включил магнитофон и поставил на воспроизведение первую, попавшуюся под руку, магнитофонную запись, — как раз ту, на которой были записаны джазовые версии пьес Прокофьева и Шостаковича. Вернувшись в избу, он обнаружил Ивана Владимировича под столом.

Удивившись, Сергей Сергеевич выключил магнитофон и спросил, не случилось ли что. Сконфуженный сосед вылез из-под стола и признался, что «немного вздремнул», и ему приснился удивительный сон. Будто бы он — пацан, а его мать просит его спуститься в погреб и принести крынку топленого молока. Сославшись на нездоровье и извинившись за неадекватное поведение, сосед через две минуты ушел, оставив на столе принесенную им и так и нераспечатанную бутылку «Столичной». Время шло к обеду. Сергей Сергеевич приготовил гречневую кашу с оленьей тушенкой — его любимое блюдо во время пребывания на даче, и, сев за стол, пропустил сто грамм «Столичной» за здоровье тов.

Огурцова и его внука Ивана. Потом он включил магнитофон и почувствовал, как ему тяжело бороться со сном. Но он всеми силами сдерживал себя. Внезапно все вокруг потемнело, и перед его внутренним взором с калейдоскопической быстротой начали возникать и исчезать различные визуальные образы, приятные и неприятные для восприятия. Неизвестно, чем бы для профессора Мерцалова этот опасный эксперимент закончился, если бы не внезапное отключение электричества, вследствие аварии на местной подстанции. Когда магнитофон перестал работать, он пришел в себя и почувствовал, как комок тошноты поднялся из желудка и перетёк в нос. Сильно болели виски и затылок, в ушах противно звенело, перед глазами расплывались круги. Сергей Сергеевич принял две таблетки цитрамона, прилег на диван и незаметно заснул. Проснулся же он поздно вечером и сразу стал собираться домой. Не забыл он забрать с собой и магнитофонные катушки с записями джазовых композиций для того, чтобы опытным путем проверить, не они ли вызывают столь необычные галлюцинации. Коллега Фишман рассказ профессора Мерцалова воспринял с недоверием. Однако после того, как сам, прослушивая предоставленную ему магнитофонную ленту, задремал и увидел очень яркий сон о своей жизни в маленьком городке на юге Франции в середине XIX века, он пришел к выводу: осознанным сном или синдромом ложной памяти это видение никак не назовешь. От сна, похожего на явь, у Аркадия Моисеевича остались очень яркие воспоминания о некоторых предметно-бытовых деталях и исторических событиях, о которых он прежде не знал и проверил единственным в то время доступным способом. В городской публичной библиотеке им. М.Е. Салтыкова-Щедрина он перечитал всю литературу по истории и географии Франции. Время было летнее, он находился в отпуске и мог позволить себе работать в читальном зале с утра до вечера. Коллега Мерцалов его не торопил, так как отбыл в Москву по семейным делам и планировал вернуться в Новосибирск лишь в конце августа. Короче, Аркадий Моисеевич осознал себя в своем необычном сновидении жителем Грасса — маленького французского городка, расположенного в 10 километрах от знаменитых Канн. Городок этот примечателен тем, что в нем расположены три огромных завода, в которых смешивают ингредиенты, составляющие основу знаменитых во всем мире французских духов. Впрочем, к профессии парфюмера предок или двойник (и в этом тоже предстояло разобраться) Фишмана никакого отношения не имел, так как являлся врачом. Он родился и вырос в добропорядочной семье католического вероисповедания, но с древними еврейскими корнями, прилежно учился, приобрел солидные познания в науках: в 1830 г. окончил курс в колледжах Saint-Barde и Du Plessis, а по окончании учебы, якобы, трудился в качестве ассистента в College de France. Он даже французский язык стал воспринимать, как родной, хотя никогда его не изучал. После второго прослушивания записи джазовых композиций в сознании Аркадия Моисеевича прояснились и расположились в четком хронологическом порядке подробности его прежней семейной и личной жизни. Он вспомнил свою рано умершую мать из простой крестьянской семьи, добродушного отца-аптекаря и красавицу-жену родом из Тулузы, имена и даже даты рождения своих пятерых детей и трех внуков. И у него сразу возникло желание съездить во Францию, чтобы найти потомков Оливье Амисена (Olivier Ameisen), а потом, возможно, остаться там навсегда. В третий раз прослушивать магнитофонную запись Аркадий Моисеевич не стал, опасаясь, что у него начнется прогрессирующее раздвоение личности, и тогда ему придется еще труднее мириться с окружающей его унылой действительностью. До возвращения коллеги Мерцалова из Москвы он проанализировал на специальной аппаратуре спектр звука магнитофонных записей, чтобы установить амплитудно-частотное соотношение всех составных частей их сложного колебания. Известно, что запись на магнитофонной ленте, скопированная несколько раз, содержит довольно сильный шум, который можно удалить, используя режекторный фильтр, но в данном случае Аркадий Моисеевич должен был сделать все наоборот, то есть восстановить шум.