Автобус выплюнул меня на улицу, и вокруг снова вспыхнули огни. Мне хотелось лечь и лежать. Не сесть, прислонившись к стенке, не заснуть, а просто лежать. Идти я была не в состоянии. Ходу до дома было пятнадцать минут, но это расстояние казалось непосильным. Тело мое было в целости, температуры тоже не было, но оно отяжелело и стало неуклюжим, будто мне ввели некий странный наркоз. Глаза заволокла горячая влажная пелена. Ноги и руки онемели. Понимая, что до дома мне точно не дойти, я направилась в караоке-клуб через дорогу. Даже с остановки были видны его большие окна, за которыми маячил холл, залитый ярким белым светом и от этого напоминающий заснеженную гору. Как заплутавший путник, увидевший вдали фонари спасательной группы, я потащилась на этот свет.
Меня проводили в комнатушку примерно два на два метра, расположенную на первом этаже, в самом конце коридора. Я сразу выключила микрофон и убавила громкость музыки до нуля, только монитор выключить не смогла. Едва я поставила сумку на жесткий диванчик и села туда сама, как послышался громкий стук. Дверь отворилась. Официант принес мой заказ — холодный улун безо льда, — пожелал мне хорошо провести время и скрылся.
Сделав глоток, я сняла кроссовки и улеглась на диван. Его обивка пропахла табаком, слюной и потом. Зычный мужской голос из соседней кабинки, перекрывающий собственное эхо, сливался с отголосками других мелодий. Я выдохнула и закрыла глаза.
Теперь мне как-то даже не верилось, что совсем недавно я общалась на Сибуе с человеком по фамилии Онда. Но все это было на самом деле. Выговорившись, Онда стал добиваться от меня решения. Не то чтобы он особенно наседал — наоборот, постоянно подчеркивал, что выбор, дескать, за мной и он ни на чем не настаивает, просто… Хм, что же я ему ответила? Не помню. Может быть, вообще ничего. Не смогла. Почувствовала, что стоит мне приоткрыть рот, как оттуда черной жижей хлынет отвращение, и непонятно, чем все это закончится. Мысленно твердя «Как противно, как противно…», я выжидала момент, чтобы встать и уйти. Интересно, с каким видом? В памяти всплыло лицо Онды, с самодовольной улыбкой ожидающего моего ответа. Его распахнутые глаза. Бородавка. Отвратительная, набрякшая серая бородавка. Какая мерзость. Какой он отвратительный. Но ведь никто меня не заставлял, я сама связалась с этим человеком и решила встретиться с ним, послушать, что он скажет. Более того… Более того, я собиралась договариваться с ним о донорстве спермы, чтобы родить от него ребенка! От этой мысли волосы у меня встали дыбом. Онда лукаво ухмылялся. Когда я сказала, что подумаю и напишу ему, он, ковыряя ногтем в зубах, со смехом ответил мне: «Если не захотите, ничего страшного».
Уставившись на меня, он ерзал на стуле туда-сюда, будто никак не мог найти удобное положение. Руки он держал под столом. Сначала я не поняла, чем Онда занимается. Он неестественно сгорбился, потом ухмылка постепенно сошла с его лица, и мне стало страшно от его взгляда. Глаза у него расфокусировались, так что я не понимала, на что именно он смотрит. Тут он вдруг опять улыбнулся и негромко проговорил: «Можно обойтись и только этим, ну вы понимаете… Есть люди, которые не могут прямо сказать, чего хотят. Им обязательно нужен повод. Волонтерством такого рода я тоже занимаюсь». После этого он одними губами произнес: «Там…» — и, улыбаясь все шире и шире, указал подбородком куда-то вниз. Стараясь сохранять видимость спокойствия, я несколько раз моргнула, а затем достала из кошелька тысячу иен и положила на столик. Неторопливо направилась к выходу. Толкнула дверь и, моментально взлетев по лестнице, помчалась в противоположном от станции направлении. Увидев аптеку, я тут же вбежала туда, прошла в самый конец торгового зала и затаилась за одним из стеллажей.
Мужчина в соседней кабинке все еще пел, немного отставая от мощного, тяжелого саундтрека. В другой кабинке высокий женский голос выводил мелодию, показавшуюся мне знакомой. Потом раздался смех. Сколько же лет я не была в караоке-клубах! Вроде бы коллега из книжного, когда уволилась, устроила отвальную в одном из них, но это было давным-давно. А ведь в юности, еще в Осаке, мы с Нарусэ иногда ходили вдвоем в караоке-клуб на Сёбаси. Мы были молоды, встречаться было особо негде, и на свиданиях мы просто гуляли по городу, ходили столько, что потом болели пятки. Единственным приютом для нас оказывалась караоке-кабинка: мы пили там горячий чай или кофе, ели карааге, говорили обо всем на свете… С музыкальным слухом у нас обоих было до обидного плохо, поэтому пели мы там редко, но бывало, что Нарусэ, отчаянно стесняясь, все же решался. Песня была одна и та же — Wouldn’t It Be Nice группы The Beach Boys. Во времена нашей юности музыка шестидесятых и семидесятых пользовалась большой популярностью, и мы с Нарусэ часто ее слушали. The Beach Boys ему нравились, и он старался петь как можно лучше, но все равно не поспевал за английскими словами, записанными на экране японской азбукой. К тому же тональность была для него высоковата, так что он срывался на фальцет, однако иногда ему удавалось изобразить что-то похожее на оригинал, и тут мы оба разражались хохотом. «Эту песню сочинил Брайан, но иногда мне кажется, что он прямо подслушал мои чувства», — вроде бы смущенно, а вроде и в шутку говорил Нарусэ.
Приподнявшись на диване, я взяла со стола планшет и набрала в поисковой строке — Wouldn’t It Be Nice.
Из динамиков послышалось знакомое вступление, потом удар барабана — и вдруг все ожило, будто кто-то сдернул ткань, накрывавшую все в комнате, и на свет показалась старая мебель, рисунки, воспоминания. Мелодия продолжала течь дальше без слов, но за ней, словно издалека, слышалось пение хора. На экране одна за другой закрашивались буквы. Я внимательно вчитывалась в каждое слово.
Хорошо бы мы были старше, Чтобы нам не нужно было ничего ждать. Хорошо бы мы могли жить вместе В мире, где нет никого, кроме нас двоих. Как же было бы здорово Оставаться вместе даже после слов «Спокойной ночи». Хорошо бы мы могли просыпаться рядом, Чтобы с приходом утра начинался наш с тобой день, Который мы проведем вместе, А потом уснем, прижавшись друг к другу.
Я смотрела на строки не отрываясь. На меня нахлынула невыносимая грусть. В горле что-то задрожало, и я машинально прижала ладонь к груди. Мы с Нарусэ по-прежнему живы, но тех нас больше не существует… Это осознание переполнило меня, сжало грудь, как тисками. Тогдашний, исчезнувший навсегда Нарусэ-подросток питал ко мне такую же нежность, какая заключена в этой песне. Как он дорожил мной, бестолковой, оторванной от мира девчонкой… Хорошо бы мы были старше.
С тех пор прошло много-много лет, и вот я оказалась здесь — в Токио, на Сангэндзяе. Совершенно одна.
Рассчитавшись и выйдя на улицу, я почувствовала запах дождя. Все небо затянули облака, но дождевые или нет, было непонятно. От влажной духоты по спине и шее мгновенно хлынул пот. Надев сумку на плечо и с трудом переставляя отяжелевшие ноги, я отправилась по переходу через дорогу.
Глядя на проезжающие машины, я вспомнила, как в детстве сидела на бордюре тротуара, глядя, как они пролетают мимо одна за другой. Тогда мне приходила мысль, не лучше ли мне умереть под колесами и тем облегчить жизнь маме, работающей с утра до вечера и изнемогающей от усталости из-за нас с Макико. Тогда одним ртом будет меньше, а значит, маме станет легче, думала я, не отрывая взгляда от автомобилей, но в итоге так и не решилась. Интересно, как бы все сложилось, если бы я все-таки прыгнула под машину и умерла? Наверное, мама и бабушка Коми расстроились бы. Но, может быть, им не пришлось бы столько работать и столько всего терпеть, у них появилось бы время пожить для себя и они не заболели бы раком. Впрочем, что толку гадать об этом теперь… Дойдя до тротуара, я миновала «Кэррот-Тауэр» и медленно зашагала по площади, вымощенной кирпичом.
