В хартии Сыма Цяня, посвященной специалистам императорского двора по правовым вопросам, указываются упущения в таком подходе. Касаясь «жестоких чиновников», использующих закон в качестве предлога для навязывания государственной власти влиятельным семьям, он приводит строки из трудов философов, предупреждавших о пределах действия закона и об угрозе обратных результатов в силу слепого ему следования. Он приводит стандартный по тем временам аргумент против империи Цинь, состоявший в том, что суровость ее законов и жестокость их применения послужили причиной краха династии Цинь33. (Нельзя сказать, что предубеждение Сыма Цяня по поводу строгого применения закона возникло вне связи с фактом его оскопления за утверждение, будто букву закона не следует распространять на генерала, вынужденного сдаться хунну.)
Затем Сыма Цянь изображает по большому счету неприглядный портрет чиновников, злоупотреблявших всей тяжестью существующего закона. Чаще всего при их описании он приводит постоянно повторяющееся обвинение в том, что китайские чиновники «применяли всю силу закона и не делали исключений даже для родственников супруги императора». Кто-то из них «слишком усердствовал в применении буквы закона» или «играл буквой закона ради изобретения путей для осуждения ни в чем не повинных людей»34. Короче говоря, одна из основных причин его недовольства китайскими чиновниками заключалась в том, что закон составлялся жестким языком, дававшим власть тем, кто освоил все его тонкости и двусмысленности, но не всегда поднимался до высот справедливости в том виде, а каком Сыма Цянь или его сторонники ее видели. Как и авторы трактатов, на которые шла ссылка выше, Сыма Цянь с его отрицательным отношением к праву тем не менее определяет закон как своеобразную форму технически нормированного и тем самым заключающего в себе власть языка.
Центральной фигурой в хартии Сыма Цяня выступает Чжан Тан. Этот человек, в течение определенного периода управлявший придворными императора У, числился крупным специалистом в составлении юридических документов. Как и всех остальных персонажей своей хартии, Сыма Цянь обвиняет его в чрезмерной жестокости при применении буквы закона и подтасовке технических терминов юридических документов ради вынесения заказанного приговора. Однако в его биографии тоже можно отыскать занимательные подробности. В хартию включен рассказ о его детстве, в котором говорится о нем как очень одаренном человеке в применении юридического языка и судебной процедуры: «Однажды его отец ушел по делам и оставил совсем юного Тана присматривать за домом. Когда он вернулся, то обнаружил, что крыса утащила кусок мяса. Отец пришел в ярость и побил Тана за его небрежность к поручению. Тан раскопал нору крысы, поймал ее и достал остатки унесенного ею мяса. Затем мальчик предъявил крысе обвинение, бил ее до тех пор, пока она не признала свою вину, написал протокол ее показаний, сопоставил их с уликами преступления и составил проект приговора. После этого он отнес крысу и изъятое у нее мясо в судебное присутствие. Там он провел судебное разбирательство, предъявил обвинения и казнил крысу. Когда его отец посмотрел все, что проделал его сын, и исследовал документы, то, к своему удивлению, обнаружил, что мальчик исполнил всю процедуру как опытный тюремный служащий»35.
Такого свойства предания о детских свершениях, обнаруживающих характер и будущую судьбу, представлены во многих старинных китайских биографиях, особенно в жизнеописании Конфуция, который ребенком развлекался расположением ритуальных судов. Предание о мальчике Чжан Тане видится практически пародией на такие жизнеописания, но в нем к тому же предлагается обращаться с законом как конкретной, определяющей жизнь сферой деятельности, требующей тщательной подготовки документов и формальной безупречности языка. Более того, в нем представлены стандартные методы расследования преступления и допроса подозреваемого, как это описано в юридических документах династии Цинь (и касается воровства крысами, которое также фигурирует в циньских законах).
Второй достойный внимания сюжет жизнеописания Чжан Тана посвящен тому, что, как только он обнаружил увлечение императора классическими исследованиями и литературой, он начал подкреплять его решения цитатами из классического наследия. Он даже мобилизовал на это дело ученых, лучше других сведущих в «Книге записанных преданий» и «Летописи вёсен и осеней», назначил их своими секретарями, чтобы они помогали ему подбирать самые точные цитаты из этих трудов. Сыма Цянь отмечает, что многие из этих знатоков классики служили ему самыми острыми «когтями и клыками» в буквальном наложении наказания36. Здесь сходятся теория, изложенная в протоколах Конфуция, как способ судебного решения и теория права как технического языка правительства. Тот же самый подход к тому же фигурирует в жизнеописаниях некоторых других деятелей, таких как биография ведущего классического ученого при дворе императора У по имени Гунсунь Хун. Отсюда прослеживается тесная связь между формальными языками закона и комментариев к классике, разработанными при династии Хань.
Еще один отрывок текста, автор которого освещает, кстати с отрицательного угла, важность юридического языка, принадлежит историку и поэту времен династии Восточная Хань по имени Бань Гу (32—91). Он сетовал по поводу многословия и сложности кодекса династии Хань в том виде, в каком он сложился за несколько веков своего существования. Якобы предложенный в качестве радикально упрощенного варианта кодекса династии Цинь в 200 году до н. э., к концу I века н. э. он разбух до десятков тысяч статей, состоявших из семи с лишним миллионов иероглифов. Бань Гу утверждал так: «[Юридическими] документами завалили все столы и шкафы, поэтому даже весьма грамотные чиновники были не в силах все эти документы как следует изучить. Поэтому местные чиновники пребывали в растерянности, и иногда по преступлению одного и того же порядка выносили совершенно не похожие приговоры»37. Как во многих государствах, где развились исключительно утонченные правовые системы, считал Бань Гу, поиск адекватного языка для отображения всех разновидностей преступлений неизбежно обречен на провал из-за бурного размножения вариантов реакции на них.
Право и присуждение наказаний
Древнее имперское право в самом узком смысле представляло собой набор правил поведения и наказаний, полагавшихся за их нарушение. Китайские и западные ученые давно сошлись во мнении о том, что древние китайские писатели считали наказание определяющим признаком права. Монография по праву в сборнике Бань Гу Шань-шу озаглавлена «Монография, посвященная наказаниям», и ее первая половина отводится истории военного дела как высшей форме наказания.
Старинное китайское право по большому счету выглядит как система уголовного права, но в этот период можно найти судебные споры по поводу собственности и ее наследования. В завещании времен династии Хань, обнаруженном в захоронении на территории нынешней провинции Цзянсу, просматривается участие властей в наследовании собственности. И такой факт уже предполагался «купчей на приобретение участка для захоронения», лежащей вместе с покойниками в склепах. Притом что они относились к религиозным документам, подтверждающим положение покойного в загробной жизни, теперь мы можем подтвердить их происхождение сложившейся на то время фактической практикой. Данными правовыми документами к тому же регулируется порядок распоряжения приданым замужней женщины, признанной преступницей, право рабов на создание семьи и взаимодействие родителей с детьми. При всем при этом унаследованный спор по поводу закона и вся масса наших доказательств имеет отношение к уголовному праву и предусмотренным им наказаниям38.
В древнем имперском государстве применялось три главных вида наказаний: смертная казнь, физическое увечье и принудительный тяжкий труд. Заключение под стражу наказанием как таковым не считалось, а скорее служило способом задержания подозреваемых и очевидцев преступного деяния на период судебного процесса. Однако заключение под стражей могло продолжаться очень долго, если судебный процесс затягивался. И как минимум один из специалистов в области права, описанный Сыма Цянем, умудрился держать подозреваемых в тюрьме неопределенно долго, когда считал, что император не желал их казни. Бань Гу тоже обращает внимание на то, что при обнаружении чиновниками сомнительного дела, по которому прийти к однозначному вердикту не получается, они держали людей в тюрьме без назначения срока39. Длительное лишение свободы с заключением под стражу без какого-либо судебного предписания считалось в Древнем Китае фактом жизни.
Высшей мерой наказания в тогдашнем Китае считалась смертная казнь, самым распространенным видом которой было отделение головы от туловища приговоренного к ней человека. Весьма часто после приведения такого приговора в исполнение голову, труп или то и другое вместе выставляли на всеобщее обозрение на базарной площади. Гораздо реже применялась казнь в виде рассечения туловища осужденного пополам по талии при помощи огромного лезвия, подвешенного с помощью блока. За особенно гнусные преступления, к которым причисляли казнь трех или девяти (магические числа, означающие всеобщность) семей родственников, главного преступника подвергали всем видам наказания: сначала на его лицо наносили татуировку, потом ему отрезали нос, затем обе ступни и в конце забивали до смерти. После наступления смерти его голову выставляли на базарной площади, а труп в том же самом месте рубили на куски. Число преступлений, караемых смертной казнью в период правления династии Хань, было очень большим, хотя преступления, каравшиеся смертной казнью, так же часто заканчивались амнистией или заменой на военную службу в приграничных районах40.
