Просто примите к сведению и, если хотите, запомните, отсюда и до конца книги, когда бы и где бы это ни произошло, мы — я имею в виду себя и вас, а значит, в конце концов, признаю, что вы можете существовать… В общем, мы похожи на людей, закончивших очередной день в дороге и обнаруживших, что здесь, в трактире, у нас еще есть немного времени, чтобы выпить и поболтать перед сном.
* * *
— Посмотрите на него! — сказала мамочка Лора. — Нет, вы только посмотрите на него! Сидит тут со своей рыжей головой, с мозгами навыворот, и пытается сказать мне, что нельзя расколоть инфинитив[30]! Нельзя, нельзя, нельзя, мать-перемать! А почему, Дэви? Почему?
— Ну, в той книге по грамматике написано…
— В задницу еб…ную книгу! — рассердилась она. — Я хочу услышать хотя бы одну вонючую причину, почему нельзя!
— Честно говоря, я не могу придумать ни одной. Книга не объясняет.
— Не объясняет, — сказала она, опять умиротворенная, ласковая и улыбающаяся. — Видишь, Сэм, он очень смышленый. Надо только выбить из него эту школьную чепуху, как пыль из ковра… Ладно, Дэви, книга ничего не объясняет, потому что она основана на авторитетных источниках, что в пределах такой книги нормально и необходимо. Если бы она пыталась объяснять все подряд, она бы перестала быть грамматикой и превратилась в учебник по этимологии… Кстати, что такое этимология?
— Ну… наука о словах?
— Не спрашивай меня, брат Дэвид! Это я у тебя спрашиваю.
— Ну… наука о словах.
— Это мне ни о чем не говорит. Наука о каком аспекте слов? Что о словах?
— А-а-а?!. О происхождении слов.
— В этот раз пришлось тебе подсказывать. В следующий раз чтобы от зубов отскакивало, и без глупостей. Согласна, этот учебник, вероятно, ничем не хуже других по предмету, к тому же он единственный, который у меня есть. Разумеется, все написанное в наши дни гроша медного не стоит. Дэви, английский произошел от намного более старого латинского языка, я уже говорила тебе. А в латыни инфинитив — единое слово: ты не расколешь его, потому что не сможешь. И поэтому в один прекрасный день какой-то чугунноголовый грамматист решил, что законы латыни должны управлять английским, потому что ему так понравилось и, боюсь, потому что так грамматика становится более загадочной и трудной для обычных людей, а это поднимает престиж духовенства. Но язык — по крайней мере, английский язык — всегда сводит на нет деспотические мнения такого рода. Раскалывай, когда это хорошо звучит, милый, — я не возражаю, — если словосочетание достаточно короткое, так, что читатель не забудет коротенькое «to», прежде чем доберется до самого глагола. А что имеется в виду под словом «деспотические»?
— Определенные скорее желанием или капризом, чем здравым смыслом.
— Видишь, Сэм? Он молодец.
А как здорово он играет на горне, — сказал мой папа…
В то время я упражнялся в игре на горне в некотором отдалении от лагеря. Это было довольно опасно, и Сэм, как правило, сопровождал меня, околачиваясь поблизости и наблюдая за местностью. Я помню один день в конце апреля. Табор начал готовиться к следующему годовому путешествию, и мы знали, что перед тем, как снова повернем на юг, сначала предпримем серьезную попытку освободить Тюленью Гавань от некоторой части заведшихся там монет. В тот день голова у Сэма была явно чем-то занята. В моей собственной голове было совершенно пусто, если не считать музыки, весеннего томления да желания, чтобы Бонни перестала меня дразнить и дала мне, как это уже сделала Минна. Бонни больше нравилось, чтобы ее преследовали, чем преследовать самой, — во всяком случае, в то время. Позже, как я уже упоминал, она вышла замуж за Джо Далина, явно проявив здравый смысл. Когда я закончил в тот день свои упражнения, Сэм потянулся и сказал:
— Ну вот, Джексон, я сделал это.
— Сделал что, Мистер?
— Отважился… В общем, вчера, когда Лора закончила занятия с тобой, я послонялся вокруг и прямо спросил ее, как она думает, не поздно ли и мне узнать чуть-чуть в свободное время. «Узнать о чем?» — спросила она сразу же, и когда я сказал ей… Понимаешь, Джексон, вы, молодые, вечно бегаете за зелеными девицами и никогда не поверите, до чего же Лора — добрая женщина, кроме того, она — твоя учительница, и вообще это тебя не касается, но это так. — Он посмотрел на меня в упор. — «Узнать о чем, Сэм?» — спросила она. И чтобы расставить все на свои места, я рассказал ей про жену, которая у меня осталась в Катскиле, поскольку думал, что Лора может об этом беспокоиться. А с моей женой, Джексон, вышло очень грустно и по-глупому. Кажется, она всегда точила на меня зуб, потому что у нас не было детей, а потом без ее ведома я сделал тебя с другой, более хорошей женщиной. Но и это еще не все. Казалось, она решила, что ее обязанность — изводить меня. Год за годом она пилила-пилила, говорила всем, что я никогда не получу лицензию плотника, потому что я чертовски ленив, чтобы перетащить свою задницу даже в такой город, как Кингстон, где полным-полно денег и возможностей. Только, конечно, она никогда не говорила «чертовски» — она была настоящей святой… В общем, Джексон, так жить нельзя… И когда Лора спросила: «Узнать о чем?» — я и говорю… Послушай, говорю, я ничего не понимаю в чертовой этимоголологии, говорю, потому что мне пришлось сожрать слишком много невежества в молодости, но я имел в виду — узнать о тебе, говорю… — Он опять посмотрел на меня в упор. — Нет, Джексон, женщина прямо так и сияет, когда внезапно чувствует счастье… то есть, я хочу сказать, настоящее счастье. Не думаю, что мужчина увидит это чаще, чем раз в жизни. Она молчит, а я говорю… О тебе, говорю, и какая у тебя постель, говорю, и какие твои ночи и дни, говорю, и помогать тебе, можно сказать, пока я живу… И вот что случилось, Джексон. После того, как я сказал это и уже переминался с ноги на ногу, и раздумывал, куда бы мне удрать если она рассердится, но… но, Джексон, она сказала: «Я научу тебя всему этому, Сэм». Так и сказала: «Я научу тебя всему этому, Сэм, если мальчик будет не против».
— Милосердный ветер, мальчик будет не против! — сказал я.
Помню, что сумел произнести эти слова быстро, чтобы Сэм мог быть уверен, что я сказал их не после того, как мне в голову пришли какие-нибудь другие мысли. А если и имелись какие-нибудь мысли, то они были слишком глубоко, чтобы я сам знал об их существовании. Думаю, я честно был счастлив за него и мамочку Лору, которая, в конце концов, была женщиной, которую я выбрал бы себе в матери, если бы у меня не было чувства, будто она забирает его у меня.
В ту ночь, помню, я хотел Бонни — услужливая Минна не годилась, только Бонни, и плевать мне было на ее быстрые и надменные «нет» и «может-быть-когда-нибудь». И я получил ее — думается, вспоминая Эмию. Я поймал ее за нашим фургоном, распалил поцелуями, а когда она вырвалась от меня, бросив напоследок такой одобрительный взгляд, какого мне от нее в жизни получать не приходилось, я пошел за ней в ее каморку. А когда она попыталась у входа дать мне от ворот поворот, я просто вошел внутрь следом за ней и продолжил атаку. Тогда она попыталась обдать меня холодом, но я просто пощекотал у нее под мышками, и ей ничего не оставалось, как рассмеяться. Тогда она сообщила мне, что сейчас завизжит и позовет папашу Рамли, а тот всыплет мне по первое число, но я сообщил ей, что скорее всего она этого не сделает — по крайней мере, если она та столь милая, страстная и красивая малышка, как мне кажется. И что она вообще красивее, чем все встретившиеся мне девушки… В общем, я продолжал в этом духе, лаская ее то тут, то там, пока у нее не остался один-единственный выход — попросить меня подождать, пока она снимет оставшуюся одежду, чтобы не помять ее. И черт бы меня побрал, если она не оказалась девственницей!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
