62. Минск, начало марта 1917 года
Алексей Алексеевич Соколов, помощник генерал-квартирмейстера Западного фронта, вернулся в Минск утром 1 марта из Могилева.
Ранним утром Соколов на извозчике, не вызывая штабного мотора, добрался от вокзала к зданию гимназии в центре Минска, где размещался штаб Западного фронта. Штабные занятия еще не начинались. Алексей запер в сейф свой портфель с бумагами и отправился в отель "Бристоль". Оставив саквояж в номере, давно резервированном для него, Соколов переоделся в повседневную форму, освежился у парикмахера и отправился завтракать в офицерское собрание. Оно помещалось на соседней со штабом улице, и было приятно пройтись по легкому морозцу ясного дня.
В большом зале собрания все были уже в сборе, кроме самого Эверта. Соколов занял свое постоянное место за столом поблизости от кресла главнокомандующего.
Появился Эверт. Высокий, поджарый, с бородкой клинышком, он благосклонно поклонился офицерам, вставшим при его появлении, обошел несколько столиков, за которыми сидели генералы. С каждым поздоровался за руку. Руку Соколова он дольше обычного задержал в своей и особенно мило улыбнулся.
- После завтрака расскажите мне, что происходит на Ставке, - вполголоса сказал он Соколову.
Затем Эверт занял свое место и дал знак протоиерею фронта, чтобы тот благословил трапезу. Сам Эверт демонстративно крестился дольше и истовей всех, полагая, очевидно, что это придаст русскость его немецкой фамилии.
По окончании завтрака главнокомандующий пригласил Соколова в свой автомобиль и с интересом принялся расспрашивать Алексея уже в машине, не стесняясь присутствия шофера.
Соколов поведал главнокомандующему про три последних дня в Могилеве, о телеграммах, полученных Алексеевым из Петрограда и ставших известными генералам Лукомскому, Клембовскому, Кондзеревскому. Эверт, оказывается, уже знал об отъезде Николая Иудовича с карательными целями на Петроград, обещал выслать ему два надежных полка дней через десять на подмогу и ждал теперь, как повернутся дела в столице. Соколов не стал делиться своими размышлениями по поводу роли Михаила Васильевича Алексеева во всех этих делах вокруг приезда и отъезда государя на этот раз в Ставку и из нее. Он лишь живописал, как в Могилеве постепенно падала власть "золотой орды" - так называли штабные свитских, - как выразительно бранился адмирал Нилов и беспомощно суетился Воейков. В его тоне Эверт уловил горячее осуждение близких к царю придворных, и, как человек осторожный, не вполне присоединился к нему, резервировав свою позицию. Но он все-таки дал почитать помощнику генерал-квартирмейстера совершенно секретные телеграммы, которыми обменивались в эти часы военные и думские деятели.
Здесь, в Минске, еще никто не знал о тех великих событиях, которые происходили в Петрограде. По-прежнему в штабе сновали офицеры, гора неразобранных дел, требующих его решения, скопилась за месяц в сейфах у подчиненных Соколова. Он углубился в работу, но его все время глодала смутная тревога, рожденная разговором с Эвертом, что Николай Иудович Иванов развернет свои карательные способности, столь жестоко проявившиеся во время усмирения им восстания в Кронштадте в 1906 году. Тем более что батальон, сформированный из георгиевских кавалеров, был крепкой ударной силой. Алексей горячо сочувствовал рабочим и солдатам, но больше всего беспокоился о Насте. Он был уверен, что в эти бурные дни Анастасия будет вместе с народом, с большевиками на баррикадах.
Заработавшись до того, что заныла контуженая спина, Соколов вызвал своего ординарца с лошадьми и отправился на разминку верхом. Он отсутствовал около часа. Когда же вернулся в здание гимназии, где располагался штаб фронта, то поразился внезапной перемене. Если еще утром по коридорам спокойно ходили господа офицеры, становились навытяжку перед ними полевые жандармы, то теперь в лицах и постоянных обитателей штаба, и посетителей его - у всех горело в глазах и лицах беспокойство, у одних мрачное, у других радостное.
Алексей Алексеевич прошел в кабинет своего непосредственного начальника и застал его читающим шифровки из Ставки и Петрограда. Генерал-квартирмейстер Павел Павлович Лебедев растерянно встал со стула, протер замшевой тряпочкой пенсне, вновь водрузил его на нос и протянул листки Алексею:
- Сопротивление всех верных правительству войск в столице сломлено. Гарнизон на стороне бунтовщиков... Иванов со своей карательной экспедицией еще не прибыл в Царское Село, где должен был быть утром и начать наводить порядок... А главное - Дума, то есть Родзянко, требует ответственного министерства...
- А где государь? - спросил вдруг Соколов. - Он-то добрался до Царского Села? Ведь Николай Иудович должен был именно ему расчистить путь...
- Его величество, как явствует из сообщений, направляется с Николаевской железной дороги на Дно и Псков, - по привычке указал кривым ногтем генерал движение поезда по карте, расстеленной на столе.
Соколов прочитал телеграммы, вернул их Лебедеву.
- А, собственно, что здесь нового? - удивился он. - Все эти дни Дума требует от царя ответственного министерства... Разве что петроградский гарнизон встал на сторону революции...
- Что вы, батенька, какие грозные слова и как спокойно их произносите, - замахал руками Лебедев. - Это ведь пока не революция, а бунт... Вот государь приедет в Царское Село, подойдут полки с Северного фронта и раздавят мятежников... Неорганизованная толпа бессильна против организованного войска...
- А вам не кажется странным, что Иванов так медленно едет? - спросил, в свою очередь, Соколов. - Может быть, его просто не пускают к Петрограду?..
- Почему государь не вернулся в Могилев, а повернул через Бологое к Дну? - размышлял, не обратив внимания на слова Алексея, Лебедев. - Ведь самое правильное было остаться среди верных ему генералов и офицеров в Ставке!..
"Верных ли?" - подумал Соколов, но вслух задавать свой вопрос не стал, поскольку у него уже брезжил иной ответ, чем тот, которого хотел Лебедев. Видя искреннюю, недоуменную реакцию генерала, дворянина, на непонятные для него события, Соколов понял, что Лебедев честный и порядочный человек, не замешанный в том широко разветвленном заговоре, который наверняка пустил корни и в минском штабе.
"И вот ведь испугался слова "революция", но не осудил меня Павел Павлович. А некоторые господа генералы косятся за непочтительные высказывания о куропаткинцах и их покровителях в высоких сферах... У Пал Палыча, наверное, у самого сомнения в душе бродят..." - думал Алексей. Отложив в сторону бумаги из Петрограда, словно будничные телеграммы, он перевел разговор на служебные дела.
Когда штабные занятия закончились, Алексей остался разбирать документы, накопившиеся за время его отсутствия, приказы главнокомандующего и депеши из Ставки. Засиделся он допоздна, но всей работы не переделал и решил прийти рано поутру, чтобы закончить самые срочные дела.
В шесть он был уже на ногах, в семь вместе с истопниками он входил в простывшее за ночь здание. В восемь дежурный офицер-юзист, разыскивая кого-либо из начальства, вручил Соколову копии телеграмм с текстом ночного разговора Рузского и Родзянки, телеграмму Рузского Алексееву, запрос Михаила Васильевича всем главнокомандующим о целесообразности отречения Николая от престола и первый ответ - генерала Сахарова с румынского фронта.
Соколов быстро пробежал глазами тексты, разосланные Алексеевым для сведения, его обращение к главнокомандующим...
"Михаил Васильевич так составил свою телеграмму главнокомандующим, что попробуй они не согласиться с необходимостью отречения... - подумал Соколов. - Ну а ты сам, - спросил он себя, - как ты смотришь на это событие?.. Печалит ли тебя падение трехсотлетней династии, отречение человека с холодными голубыми глазами, которого ты видел лицом к лицу дважды и который декорировал тебя орденами и генеральскими погонами за беспорочную службу и опасные дела? Ведь чисто по-человечески он лично тебе не сделал ничего плохого... Может быть, радоваться его свержению было бы для тебя неблагодарностью, неблагородством?.."
Алексей отогнал от себя эти мысли, видя, как нетерпеливо ждет юзист его распоряжения.
- Немедленно переслать все это его высокопревосходительству генерал-адъютанту Эверту, - скомандовал он. - Вызвать дежурный мотор, дать посыльному охрану... Документы чрезвычайной важности...
Не успел посыльный умчаться, как коридоры бывшей гимназии наполнились гулом голосов. Словно по беспроволочной системе связи штабные офицеры узнали о событиях. Никто не мог работать, то и дело летучие группки собирались в широких коридорах, ловя крупицы новой информации. Высокое начальство заперлось в своих кабинетах. Чтобы избавиться от любопытствующих, Соколов также запер дверь своего кабинета.
До двух часов дня, пока не пришло известие о решении государя отречься, Соколов переговаривался с внешним миром только по телефону. В два все стало ясно. Самодержавие в России пало. Но стояли еще вопросы: останется ли империя конституционной монархией, и кто воссядет на ее трон?
