встречали. Вполне может быть, что как раз наоборот. Могут и на костре спалить объявившегося колдуна или ещё чего похуже сделать. И тот же Гонда, первым же меня на этот самый костёр и определит, при этом искренне считая, что поступил правильно. Лучше сначала побольше об этом мире узнать, а там, если что, и открыться можно будет.
— Как это? — я изо всех сил постарался изобразить на своём лице искреннее недоумение. — Я — это я. Ну Вельд, значит. Как же я ещё кем–то быть могу? Чудно, как то!
— Вот и хорошо! — Гонда широко улыбнулся. — А то я опасаться стал уже. Вдруг ты совсем головой ослабнешь? Юродивому при обозе не выжить! Понимаешь, — юноша нерешительно покосился на меня. — Просто, почему–то, по сердцу ты мне пришёлся. После того как батю берыга в лесу заломал, я один совсем остался. Родоков нет. Сверстники перед голодранцем начали носы задирать. Да и не до них мне стало. С голодухи брюхо пухло, — Гонда раздраженно пнул подвернувшийся под ногу комок грязи и признался. — Я даже когда баллот вытянул, почти обрадовался. Хоть с голоду этой зимой околеть не дадут. Как–никак княжье имущество. В общем, — паренёк, сделав небольшую паузу, предложил: — Давай теперь вместе держаться, ну как сотоварищи, — он покосился вперёд, в сторону Силантия и хмыкнул. — С земляком твоим у тебя не заладилось с самого начала. Да еще плетей он в деревне за донос лживый получит. Ещё более зло затаит. Не получится у вас с ним одной артели.
— Я согласен, конечно! Я и так к тебе уже как к другу отношусь!
Сердце радостно забылось. А жизнь то налаживается! Вот и первый товарищ появился, на которого положиться можно! Тем более такой проныра, как Гонда. Такой и сам нигде не пропадёт и мне никуда больше вляпаться не даст!
— Вот и хорошо, — приобнял меня за плечи мой новый друг. — Вместе выжить полегче будет.
* * *
Ближе к вечеру, мы, наконец–то, вышли из леса. Могучие деревья почти полностью заслонявшие своими кронами всё небо, отступили, сначала сменившись мелколесьем вперемежку с кустарником, а затем и вовсе остались позади, недружелюбно помахивая ветками нам вслед. Теперь обоз передвигался по колосящемуся, высокой почти по пояс травой, полю. Солнце, хоть уже и клонилось к закату, ещё не успело коснуться своим краем далекого горизонта и светило довольно ярко. Вдалеке, большим тёмным пятном, чернел частокол деревеньки, которая, очевидно, и была конечным пунктом дневного перехода. Люди заметно приободрились. Голоса стали громче, веселей, среди воинов посыпались немудрёные шутки, один из служек даже что–то запел, правда, так бездарно и настолько заунывное, что ему быстро пришлось заткнуться.
Оживились и мои спутники. Лузга с Марком, видимо, свыкнувшись с неизбежным, перестали дуться, и притормозили, дождавшись нас с Гондой. Дальше мы двинулись вместе, одной весело гомонящей толпой. Только лишь Силантий продолжал плестись позади, понуро опустив голову.
— Ещё версты три землю топтать, — проворчал вечно недовольный Лузга. — И чего они так далеко он леса построились?
— Так река рядом, — пожал плечами в ответ Гонда. — Её просто не видно отсюда. Ничего, — внимательно поглядел он на небо. — До заката там будем, — и подойдя ко мне вплотную, внушительно добавил. — Ты это Вельд. В деревне от меня ни на шаг.
— В деревне то, что мне угрожать может?
— Иная деревня похуже леса, может быть, — вздохнул мой друг. — Умыкнуть и там могут.
— Это да, — поддержал его Лузга. — Своих отроков от баллота сберечь, кто не захочет? А мы для них пришлые. Что нас жалеть?
— Пока ты на виду, при обозе аль в избе гостевой, никто тебя не тронет, а вот коль отойдёшь куда, враз схватят и в подполье сволокут.
— Так зачем же я куда–то пойду? — усомнился я.
— Ну, тут по–разному бывает, — усмехнулся в ответ мой друг. — Могут варом напоить и по хмельному делу в сторону отвести или прибыток какой пообещать, за то, что подсобить пойдёшь.
— А может и бабёнка какая–нибудь на тебя глаз положить, да к себе в избу зазвать, — лукаво подмигнул мне Марк.
— И то может быть, — согласился с ним Гонда, — Так что брате, — он внимательно заглянул мне в глаза, — как в деревню придём, куда бы тебя ни звали и чего бы ни сулили, от нас, чтоб не ногой. Не то беда будет.
— Скорей бы уж, — тяжело вздохнул Марк. — А то живот к рёбрам присох, — здоровяк, с осуждением, посмотрел на меня. — Скуповаты ваши деревенские. Деревня богатая, а харч положили на один зуб, — с этими словами он, сильно забрызгавшись, въехал ногой в позеленевшую лужу и, чтобы не свалиться, ухватился за Лузгу.
— Потому и богатые, что скуповатые, — хохотнул Гонда, косясь на матерящегося верзилу. — А снеди положили как обычно, просто ты жрать больно здоров, — и повернулся к Лузге. — Зря ты с ним в артель вошёл. Его же не прокормишь!
— Кто хорошо есть, тот и работает хорошо, — не полез за словом в карман Марк, тряся ногой. — У нас тех, кто плохо жрёт, даже в батраки не нанимают. Пусть я съем на пять полушек, зато на серебрушку отработаю.
— А где мы там будем ночевать? — поинтересовался я, не сводя глаз с приближающейся деревни.
— В каждой деревне изба гостевая, для изгоев, есть, — охотно объяснил Гонда. — Не хоромы конечно, но на пучок соломы и крышу над головой надеяться можно.
— И ещё пожрать принесут, — решил напомнить о самом важном Марк. — Если староста не жила, могут даже мяса немного дать! — здоровяк мечтательно провёл рукой по животу и тут же добавил, расстроено. — Жалко только вару не достать.
— Ничего, — ободряюще похлопал его по плечу Гонда. — Будем деревню угольщиков проходить, будет нам и мясо, и вар. Матушка моя, да пребудут с ней Трое, оттуда родом была. Так там старостой брат её, дядька Антип. Мы у него, когда батя жив был, гостили пару раз. Деревня там богатая. Чай все княжества углём обеспечивают. Досыта наедимся. А может, и ещё чего хорошего раздобудем, — подмигнул он мне.
— Что угля котомку отсыпят? —
