Невесело усмехаюсь.
– Про «Откровение» на мой счет, конечно же, глупости.
Маша уже не улыбалась. Она была готова к прыжку. Не знаю уж, на меня или от меня. Семейная идиллия закончилась. Вот так, просто. И зачем ей это было надо на день своего рождения? Не буди знание, пока оно тихо. Эххх…
Блин, вот как я так прокололся? Слишком расслабился? И правда ли я говорю во сне? Поди знай, ведь я такой примерный семьянин, что кроме Маши и рассказать-то мне об этом некому. Ни одна из любовниц в будущем мне про это не говорила. Ну, мало ли, допустим, что здесь стал бормотать что-то. И что же такого я говорю, что Мостовская с ума бы сошла, по словам Маши?!
Но хочу отметить, что психика у моей любимой жены весьма устойчива. Ведь вот это всё она знает, ну или как минимум подозревает уже далеко не первый день, а возможно, далеко не первый месяц, и лишь сегодня решила расставить точки над «i».
Ох уж эта итальянская школа интриг и умения ждать. Делать вид, что ничего не происходит, и, зная, что любимый человек не пойми кто, улыбаться, целовать, заниматься любовью…
– Скажи, любовь моя, нет ли у нас в округе банальной бутылки водки?
Императрица понимающе улыбнулась и крикнула:
– Люба!
Орлова тут же возникла в поле зрения, приближаясь к нам с метров тридцати. Подойдя, она сделала книксен и поинтересовалась пожеланием своей госпожи.
– Любушка, организуй государю бутылку водки, граненый стакан и соленых огурчиков. Обязательно соленых, не маринованных. Можно ещё грибочков. Да, и черного хлеба с зеленым луком. И салом.
Люба упорхнула, а Маша, глядя на мою отвисшую челюсть, усмехнулась и припечатала:
– Болтать во сне надо меньше! Как ты там говоришь? «Болтун – находка для шпиона?» Заведешь любовниц – помни об этом! И главное, помни о том, что после сам мне про любовниц и расскажешь!
Она победно взглянула на меня и отсалютовала мне бокалом вина. Я наощупь подобрал с земли челюсть, да так, что аж зубы лязгнули. Штирлиц хренов! Ай да Маша…
Смог лишь выдохнуть восхищенно:
– Я тебя люблю.
Маша более спокойно кивнула.
– Я знаю. Надеюсь, что не из-за огурчиков с грибочками.
Ответить я не успел, ибо из дома набежала прислуга и за полминуты не только организовала мне сам столик, но и всё его наполнение. К исходу тридцатой секунды на стол была установлена бутылка водки.
– Прикажете налить, государь?
Усмехаюсь.
– Э, нет, братец, тут уж я сам.
Прислуга упорхнула так же быстро, как и появилась. Последней испарилась Орлова, убедившись, что повелений больше не будет.
Что ж, назвался груздем – лезь в рот. Как-то выруливать нужно было.
Я вскрыл бутылку и щедро налил себе где-то на полстакана. Эх, помирать, так с музыкой! Будь что будет! Стукаюсь краем граненного стакана об изящный бокал жены. Она молча салютует, с интересом глядя на мои манипуляции.
Опрокидываю стакан. Подумаешь, сто граммов водки. Ну, чуть больше. Почти сто пятьдесят. Что я, на фронте такого не пивал? Да сколько угодно. На всяких фронтах и во всяких жизнях.
В голове зашумело. Устал я… Как же я устал… Но соленый огурчик, как ни странно, произвел эффект сугубо тонизирующий, а когда я зажевал уже третий, то всякая ипохондрия улетучилась, осталась лишь некоторая усталость, но не настолько большая, чтобы я был пьян и не отдавал себе в чем-то отчет. Просто расслабился. Наконец-то. За столько дней. За столько лет.
Жую четвертый огурец и смотрю на жену. Она пригубила вино и пытливо смотрит на меня. В ее глазах отражается алое пламя. Она ждет. Ох, выбрал же я себе жену и любимую!
– Спрашивай.
Она подняла брови:
– Я уже спросила. Кто ты, Михаил Романов?
Молчу секунд десять, затем серьезно смотрю ей в глаза и спрашиваю с некоторой тоской:
– Маша, любимая, ты уверена, что хочешь знать это?
Жена глубоко вздохнула, посмотрела в огонь некоторое время, затем кивнула:
– Да. Я не смогу спокойно спать, не зная ответ. И… я не смогу с тобой жить, если ты мне не скажешь правду.
А сможешь ли со мной жить, если ты эту правду узнаешь? Вот в чем вопрос…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Пожимаю плечами.
– Что ж, быть по сему. Я – Михаил Александрович Романов…
В глазах любимой тоска и разочарование.
– …тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения. От Рождества Христова, хотя у нас так уже и не говорят…
Маша резко вскинула голову, пытаясь понять, насколько я серьезен.
– …женат не был, детей там, в будущем, не имею, кадровый офицер, майор, это как нынешний капитан, служил в авиации, пилотировал вертолет Ми-24, над вертолетами сейчас Сикорский работает. Ну, что ещё? Прошел там две войны. Имею ордена и медали. Ушел в запас и руководил медиа-холдингом… гм… чем-то таким, чем руководит сейчас граф Суворин…
Она напряженно молчала.
– …телевидение, радио, газеты, съемки фильмов, концерты и прочее. Короче говоря, формировал общественное мнение. Что еще? Попадать сюда не планировал и даже не подозревал о такой возможности. За каким-то лешим в январе две тысячи пятнадцатого года согласился совершить экскурсию в грот Эхо в Гатчинском дворце, ударился там головой о потолок и внезапно оказался в теле великого князя Михаила Александровича аккурат в то утро двадцать седьмого февраля тысяча девятьсот семнадцатого года. Революционеры хотели меня расстрелять, но я был против, ну и пошло-поехало. Из дополнительных сведений биографии могу сообщить, что великий князь Михаил Александрович приходится мне прадедом, равно как и Ольга Кирилловна Мостовская – прабабкой, а мальчик Миша – мой дед. И вот теперь подумай сама, мог бы я тебе изменить со своей прабабкой?
Я так открыто смотрел ей в глаза, что она, не выдержав, прыснула. Она смеялась долго и заливисто. Такой ее смех я уже видел неоднократно. Это нервный срыв. Не знаю, насколько она поверила мне, но прыгать уже точно не будет. Пока. Но смех этот…
Отсмеявшись и промокнув платочком глаза, Маша ожидаемо взяла себя в руки. Она глядела в огонь и молчала, переваривая все то, что я сейчас обрушил на её голову. И её настроение мне совершенно не нравилось.
Наконец она сказала глухо:
– Мне нужно побыть одной. Не провожай меня.
Встала и ушла в дом. Вот так.
Чего я добился своей правдой? Бог весть. Но Бог же и свидетель, не я этого захотел. Не я. Но любимую я потерял. Без сомнений. И, похоже, потерял навсегда.
Налив себе еще с полстакана водки и закусив грибочками, салом и черным хлебом, я просто апатично растянулся на траве, глядя на звезды. На душе было тошно и тоскливо.
Хорошо вам, звезды. Мерцаете себе где-то там, а мы тут страдаем вместо вас. Но, с другой стороны, если бы не мы, то кому бы вы светили вообще?
Рядом стрекотал кузнечик. Как давно я просто не лежал на траве? С фронта. С какого фронта? В каком времени?
Зачем я Маше всё сказал? А разве мог не рассказать? Но вот теперь я уж точно исправил чистовик своей жизни, написанный мною ранее. Все свои планы и надежды. Исправил навсегда. Не будет ничего этого. Все смешалось в доме Облонских… Будь оно всё трижды проклято.
Как же я устал от всего. Ничего не хочу больше. Ничего.
ИМПЕРСКОЕ ЕДИНСТВО РОССИИ И РОМЕИ. ВОСТОЧНАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. МРАМОРНОЕ МОРЕ. ОСТРОВ ХРИСТА. 2 июня 1919 года
– Вставай.
Усиленно моргаю. Маша в халате стоит надо мной и брезгливо оглядывает разгром на поляне. Покосившись, я заметил опрокинутую бутылку водки и перевернутый стакан, хрустальное блюдце тоже перевернулось, и грибочки разлетелись по всему столу. С огурчиками вперемешку.
Жена мне протягивает руку.
– Вставай. Дай прислуге убрать за тобой.
О, наконец-то я почувствовал себя алкашом-пропойцей. Кряхтя, поднимаюсь без женской помощи.
Не оглядываясь, безразлично пошел в дом, а за спиной слышатся резкие распоряжения императрицы:
– Господа, приберите это как следует. Государь во сне рукой махнул и перевернул.
