Баалберит не знал, слышит ли его Ажао и сможет ли он последовать указаниям инквизитора, но ему нужна была надежда так же, как нужна была вера. Он был окружен врагами, в число которых входили и те, кто должен был стать его ближайшими помощниками. Ему нужны были подкрепления, чтобы помочь его инквизиторам и священникам в борьбе против Орлока Мелькарта, так же, как нужны были подкрепления Фульбре в войне с колдунами Гульзакандры. И больше всего ему нужна была надежда, что эти подкрепления придут, и что они придут вовремя.
Губы Дейра Ажао снова двигались, но теперь они не пытались произносить слова. Теперь они выражали боль и мучительное страдание. Из закрытых глаз псайкера потекли кровавые слезы, и дрожь, сотрясавшая его тело, перешла в настоящие судороги.
— Он уже за гранью, — сказал Альпальяо, отчаянно пытаясь вытереть лицо страшно трясущейся рукой. — Он погибает. Мы должны вывести его.
— Нет, он же сейчас так близко, — произнес Баалберит сквозь сжатые зубы.
Стены камеры лихорадочно задрожали, покрываясь буйством красок, которое никогда не смог бы выдумать человек — но, увы, в этих красках ничего нельзя было прочитать.
В любом случае, Баалберит знал, что эти попытки — все, что могут сделать он и священник. К наркотику туземцев не было антидота, и транс псайкера не был таким состоянием, из которого можно вывести просто так. Ажао оказался в ловушке, пленником своей странной природы. Если он падал все глубже в бездну своих видений, лишь он один мог остановить это падение. Его внутренняя мудрость была единственным средством спасения, которое позволило бы ему обрести крылья и взлететь из бездны, или стать невесомым и воспарить.
Но рука, которую держал Баалберит, теперь вцеплялась в его руку, сжимая ее с силой отчаяния.
— Давай же, Дейр, — сказал Баалберит. — Возьми ситуацию под контроль. Ты должен…
К несчастью, видимо, это был тот случай, когда Сновидец, хотя и мудрый, не был достаточно опытен, чтобы управлять своим видением. Возможно, думал Баалберит, за еще одну тысячу лет господства Империума над галактикой появятся новые поколения псайкеров — более чистые и искусные, чем все, что способна произвести скверна Хаоса, но это время еще не пришло.
Кровавые слезы продолжали литься, и теперь было ясно, что глаза, вращавшиеся за зажмуренными веками, смотрят на некий ад — вероятно, ад куда более страшный, чем мир, охваченный огнем или море кипящей крови.
Кожа псайкера всегда была необычно бледной, даже для чистокровного потомка иммигрантов, но теперь она была белой как бумага. Следы кровавых слез были похожи на строки красных чернил, описывающих историю цивилизации Сигматуса на давно забытом языке, более старом, чем сам мир.
Теперь приоритеты Баалберита изменились. Крепко сжав руку псайкера, он начал шептать ему в ухо новые приказы, гораздо более простые.
— Не умирай, — приказал он. — Держись. Не умирай. Живи, чтобы попытаться в другой раз. Не умирай. Попытайся уснуть. Не умирай. Закрой глаза и уши своего разума от соблазнов врага. Возвращайся. И самое главное, не умирай!
Он мог лишь надеяться, что этого будет достаточно.
Завтра будет другой раз — и завтра, возможно, будет не слишком поздно добиться спасения, хотя бы для себя, если не для родного мира. Отчаянные времена требуют отчаянных мер, а Раган Баалберит слишком хорошо знал, что значит отчаяние.
Глава 9
Сначала под грузовиком было очень темно. Мгновенно включились полдюжины фар и прожекторов, их лучи начали обшаривать окружающую пруд густую растительность, но от этого темнота, в которой прятались Дафан и Гицилла, стала лишь еще темнее. Дафан не видел лица Гициллы, но был уверен, что она как минимум наполовину в трансе. Она не была неподвижна, но ее движения были судорожными и нескоординированными; она не пыталась перейти в положение, из которого могла бы лучше видеть, что происходит.
Дафан подумал, что возможно, она лучше видит с закрытыми глазами. Возможно, сознательно или нет, это она пробудила те силы, которые истребляли сейчас злополучных солдат, явно не знавших, где искать врага, которого они могли бы застрелить.
У Дафана не было внутреннего зрения Сновидцев, поэтому он выполз немного вперед и поднял голову, пока она не стукнулась о переднюю ось грузовика. Как только Дафан прополз под этим препятствием, он поднял голову снова.
Не покидая укрытия можно было разглядеть не слишком много — а он не собирался вылезать под пули. Но Дафан все же разглядел кое-что из того, что делали солдаты. Они присели, почти так же прижимаясь к земле, как Дафан, а стрелки из кузовов грузовиков вели огонь над их головами. Дафан видел белые огни выстрелов, пронзавших кусты, но эти растения не взрывались, как колючие деревья в лесу. В нескольких местах вспыхнули пожары, но горели они слабо, а разгорались еще слабее. Они тлели багровым или синеватым огнем, испуская густые клубы едкого дыма, но не вспыхивали, и, видимо, не было опасности, что весь район будет охвачен неостановимым огромным пожарищем, подобным тому, который опустошил лес.
Дафан не видел никаких признаков ответного огня: ни вспышек дульного пламени, ни летящих стрел, ни лучей. Но он видел, что солдаты несли потери.
Он видел, как один солдат стал кататься по земле с выпученными глазами, из его рта текла пена, словно его мозг вскипел внутри черепа. Он явно пытался остановиться, вцепляясь в землю с такой силой, что срывал ногти с пальцев, и все же Дафану казалось, что кататься по земле его заставляли собственные мышцы.
Другой солдат, напротив, стоял прямо, словно оцепенев, двигались только его руки, медленно поворачивая оружие, которое он держал, неумолимо наводя ствол лазгана на его голову.
Лишь когда оружие поднялось к голове, человек открыл рот и засунул ствол лазгана между потрескавшимися губами и пожелтевшими зубами. Дафан хорошо видел его глаза, хотя на них не падал прямой свет, и видел ужас в них, когда палец солдата, вывернутый под неестественным углом, начал нажимать спусковой крючок.
Дафан видел, как другой солдат загорелся, словно внутри его живота зажглась свеча. Небольшие струи пламени вырвались из-под его кожи, прожигая дыры в форме. В отличие от других, этот солдат мог кричать, и кричал изо всех сил.
Похоже, немногие люди умели умирать с достоинством.
Это магия, подумал Дафан. Именно такой она должна быть. Это судьба, которая должна постигнуть захватчиков, пришедших, как эти солдаты, убивать невинных людей Гульзакандры. Дафан знал, что должен испытывать радость или даже ликование — но казалось, на него тоже действует некое заклинание, потому что он испытывал лишь тошноту. Дафан не мог ненавидеть что-то или кого-то больше, чем он ненавидел этих людей, но зрелище их гибели привело его в ужас. «Если это действительно Гицилла», подумал он, невольно чувствуя себя предателем, «то я хочу, чтобы она прекратила».
Однако, подумав, Дафан отверг предположение, что это может быть Гицилла. Не важно, как быстро совершенствовался ее дар Провидца Мудрости, усиленный событиями предыдущего дня, она не могла вот так сразу стать настоящим колдуном. В любом случае, ни в одной из легенд, которые слышал Дафан о самых могущественных колдунах, живших когда-либо, не упоминалось нечто подобное. Что бы ни происходило здесь, это явно было нечто нечеловеческое.
Когда более отдаленные крики стали сильнее, Дафан понял, что солдаты в грузовиках тоже не защищены от этой опасности. Огонь из тяжелого оружия, установленного на машинах, становился все более беспорядочным, по мере того, как положение солдат оказывалось все более отчаянным.
Кто-то выкрикивал приказы, пытаясь организовать ведение огня так, чтобы охватывать всю близлежащую местность, но теперь солдаты действовали гораздо менее четко.
Дафан, движимый любопытством, прополз еще пару дюймов вперед, но Гицилла вдруг схватила его за пояс и оттащила назад.
— Сюда! — прошептала она. — Скорее! Если останемся здесь, то умрем!
Дафан понял, что «сюда» означает налево. Она была уже там, и выбралась из-под грузовика первой, вцепилась в рубашку Дафана и потащила его за собой. Дафан не знал, в трансе она или нет, но он не представлял, что делать, и утверждение, что они умрут, если останутся здесь, звучало слишком правдоподобно. Что бы ни убивало солдат, казалось, ему для этого совсем не нужно их видеть; смерть, подобно дыму тлеющих пожаров, висела в воздухе.
Похоже, не было иной альтернативы кроме как бежать, понадеявшись, что им повезет ускользнуть и от атакующих и от защищавшихся — но Гицилла имела в виду нечто иное. Вместо того, чтобы убежать в ночь настолько быстро, насколько позволяли ноги, она повернулась и схватилась за ручку дверцы кабины грузовика — это место, как понял Дафан, соответствовало скамье кучера на повозке.
