— Ну хорошо, а “снежный человек”? — спросил Гордон, откидываясь в кресле.
Они покончили с обедом. На столе стояла ваза с фруктами.
— Попробуйте каждый день общаться с человеком, у которого нет чувства юмора, — горячо заговорил Горышев. — Я в шутку сказал, что в снегу расцвела земляника. Он поверил. Я сострил про ноющие зубы, он стал писать диссертацию. Тогда с досады я выдумал историю со “снежным человеком”.
Он взял яблоко и принялся грызть его.
Дубровский встал из-за стола и, не проронив ни слова, взялся за дело, от которого оторвался три часа назад. Он поднял с пола отвертку и, придвинув кресло к панели, принялся искать повреждение в блоке наружного канала.
Гордон изучающе глядел на Горышева.
— Жаль, — сказал он после паузы, — что вам не придется работать на Луне.
Подвижное лицо того выразило удивление.
— Почему?
— А вы смогли бы вдвоем с Дубровским дежурить год?
— Нет, — вырвалось у Горышева. — И я заявляю самоотвод, — сказал он более спокойно. — Ведь пары можно подбирать в разных комбинациях, — разъяснил он. — И есть станции, где дежурят по шесть человек.
— И на каждое место — три кандидата! — воскликнул Кашкнн. — Кажется, я начинаю понимать, для чего нас сюда присылают! Горышев улыбнулся.
— Если вы имеете в виду совместимость характеров, — протянул он, — то… в конце концов чувство юмора…
Гордон резко остановил его.
— Я тоже не лишен чувства юмора, — заявил он. — Но с вами я не стал бы дежурить.
Кашкин после небольшого раздумья присоединился.
— Я, пожалуй, тоже. Хотя характер у меня легкий. Даже с налетом легкомыслия.
Горышев испытующе поглядел на друзей.
— Три человека — три несовместимости, — подытожил Гордон.
— Достаточно, чтобы вылететь из кандидатов, — резюмировал Кашкин.
— Вы шутите? — воскликнул Горышев.
Он вдруг повеселел.
— Люблю парней с юмором.
Гордон сказал Кашкину, как если бы Горышева не было:
— Тебе не кажется, что его следует оставить на Земле из чисто научных соображении? Ведь это же просто феномен. Я не так уж сильно разбираюсь в лавинах, ультразвуках и симпатической нервной системе, но что рее эти совпадения не случайны, совершенно очевидно.
— Еще бы! — немедленно откликнулся Кашкин. — Три попадания из трех возможных! Какой прибор даст на первых порах такую стопроцентную точность! Приклеить миниатюрные датчики — и, пожалуйста, готовый лавиноскоп. Что там Дубровский с его опытами!
— Готово, — сказал Дубровский, захлопывая дверцу панели. — Так какой опыт собирается поставить на себе Горышев?
— Чудо! — воскликнул Горышев. — Свершилось! Вы свидетели. Дубровский произнес первую остроту. За месяц. А может быть, первую в жизни. Занесем в протокол.
— Почему острота? — удивился Дубровский. — Я говорю серьезно.
— О боги! Есть отчего заныть зубам, — простонал Горышев. С видом мученика он замотал головой.
— Что, следует ждать лавины? — осведомился Кашкин.
И тут же послышался свист. Затем донесся шум, как от далекого поезда, и звук удара.
— Наружный канал действует, — удовлетворенно сказал Дубровский. — Лавиноскоп сработал.
— Горышев тоже, — в тон ему заметил Кашкин.
— Горышев среагировал раньше, — уточнил Гордон. — Так и занесем в протокол.
Что-то в тоне Гордона насторожило Горышева. Тот был слишком серьезен.
— Вы этого не сделаете?
Горышев с тревогой и надеждой смотрел на Кашкина и Гордона.
— Почему же? — сухо сказал Гордон. — Мы обязаны это сделать. Наука не может проходить мимо таких фактов.
— В конце концов, это не по-товарищески, — лицо Горышева искривилось.
— А вы можете судить, что такое по-товарищески, а что нет? — сказал Гордон. — Вы даже не заметили, что сейчас происходит товарищеский суд. Ваши товарищи, ваши коллеги выносят свое суждение о вас. Двое уже проголосовали “против”.
У Горышева сделалось удивленное лицо.
— По отношению к кому я поступил не по-товарищески?
— К Дубровскому.
— Я?! — Горышев широко раскрыл глаза. — Я полез смотреть лавиноскоп только для того, чтобы обрадовать его. И меня засыпало лавиной. Не откопай вы меня в последний момент, не было бы кого судить сейчас.
— Это разные вещи, — сказал Гордон. — Я имею в виду историю со “снежным человеком”.
Горышев все еще ничего не понимал:
— Обыкновенный розыгрыш. Занятие скульптурой — мое увлечение. Я потратил неделю: мне хотелось произвести полный эффект. Он все сорвал, сказав, чтобы я сам сообщил на Землю о своей находке.
— А вы представляете, — холодно произнес Гордон, — хотя бы сейчас представляете, что произошло бы, если бы Дубровский радировал о вашем “снежном человеке”? Над кем смеялся бы весь мир?
— Есть границы розыгрыша, — подтвердил Кашкин. — Одно дело в студенческой компании, другое — на всю планету. Тут юмор уже кончается. Название другое.
Горышев в растерянности смял салфетку.
— Мы, совершенно очевидно, по-разному понимаем, что такое юмор, — заметил Гордон.
— Ну что ж, все прояснилось, — сказал Кашкин. Ему не терпелось закончить неприятный разговор. — Остается расписаться в книге дежурств.
— А я? — завопил Горышев. — А как же я? Это ваша… шутка?! Вы…
— Обыкновенный розыгрыш, — жестко произнес Гордон. — Так, кажется, вы называете подобные шутки. Теперь вы ощутили, что это такое? — Но тут же сжалился: — Ладно, насчет зубов мы действительно пошутили… Но если говорить серьезно, то у вас, по-моему, только один шанс.
Горышев с надеждой посмотрел на Гордона.
— Дубровский, — сказал тот.
— Да, уж такого кроткого парня поискать во всей вселенной, — кивнул Кашкин.
— Провожать не нужно, — сказал Дубровский. — И так потеряно много времени.
Он щелкнул тумблером. На стене засветился экран.
— Вот, можете глядеть.
7
Две фигуры на экране медленно двигались к вихрелету. Одна, высокая, шагала спокойно, другая, маленькая, подскакивала и размахивала руками.
— Шутки шутками, — засмеялся вдруг Гордон, — но самое смешное будет, если между зубами и лавинами и на самом деле обнаружится связь. В принципе исключить этого нельзя. Но первое, самое серьезное испытание выдержал ты, — сказал он другим тоном. — Если бы не ты, не твоя догадка и энергия, Дубровский и Горышев лежали бы под снегом. С тобой не пропадешь!
Вихрелет поднялся над площадкой и исчез из виду.
