влезла бы в них, как в театральные костюмы, и через несколько дней присвоила бы истории людей, которые их носили, смешала бы их со своей новой историей. Изломала бы чужие очертания, зацепившиеся за ткань, за растянутые петли, научила бы их повторять свой силуэт.
Мягкие свитера — черный и розовый. Потертая оливковая парка с глубоким капюшоном. Простые джинсы, ботинки на толстой, ребристой подошве. С них давно облез лак, и шнурки истерлись, зато в них так удобно будет идти. И бежать — она нашла самые удобные ботинки для побега от себя.
Твидовый клетчатый пиджак. Пацифик на толстой цепочке. Кассетный плеер, несколько кассет Джима Моррисона и Эмили Отем.
Несколько комплектов новых белья. Ежедневник, на белой обложке которого красной ручкой написано «Диана» — в честь матери. В ежедневнике несколько заполненных красными чернилами страниц. Там расписана ее новая жизнь. Они сочинили ее в последний вечер вместе с Лемом, на случай, если она не будет понимать, кто она. Или если ничего не получится, и ей придется попросту врать о себе.
Сколько ей лет. Какие у нее привычки. Какой ложью она оправдывает те, что нельзя искоренить. Чего она ждет от будущего.
Ничего.
Ничего она не ждет. Ничего у нее не получилось, она просто искупалась в ледяной грязной воде, точно занесла в открытую рану столбняк и теперь стоит на корточках в мокрой траве, пытаясь понять, что делать.
Собрать разлетающиеся брызгами мысли.
Она была готова утонуть по-настоящему. Даже обрадовалась, что не придется смотреть, чем кончится эта история и можно будет целую вечность искать на берегу мертвую сестру, чтобы спросить, чьими глазами посмотрела на нее Смерть.
Но узнала человека, от которого сбежал Лем.
И нарушила все обещания, которые давала ему и себе. Не смогла умереть ни ритуально, ни по-настоящему, потому что должна была его спасти. И только сейчас поняла, что спасти его не сможет. Ни одно привидение, потянувшееся вслед за незавершенным, уже не вернулось к предвечному свету.
Ей ведь объясняли. «Пусть любовь твоя станет бесстрастной», мудрые тибетцы ей так написали. Но она не могла. Она никогда не была бесстрастной.
Вода тяжело плескалась у мокрого подола. Яна поморщилась. Вытянула ноги и задумчиво уставилась на высокие ботинки и их сломанные каблуки. Где сумка с одеждой? Где сотовый телефон?
Выползла, спасительница. Любовь победила смерть, а с нею зачем-то и здравый смысл.
— Дура, — обреченно прошептала Яна первое слово в своей новой жизни.
А потом уткнулась в колени и заплакала. Горло будто окаменело, по замерзшему лицу текли редкие слезы, да на подборок капала кровь из прокушенной губы.
Нужно позвонить. Найти телефон.
Она беспомощно оглянулась. Где-то вдалеке плакала милицейская сирена. Пойти туда?
Яна медленно встала. Светящиеся окна забирались в небо, но будто совсем не давали света. Она нащупала в кармане мокрую монету и поплелась к спасительной темноте спящих дворов.
…
Раскатившиеся по дороге яблоки попадались Яру все реже. Солнце грело, птицы орали так, будто пытались докричаться до его совести. Вдоль дороги цвела черемуха.
Яр старался не смотреть по сторонам. Ему казалось, что он до сих пор сморит в пламя костра в черном лесу, и ему мерещится дорога, птицы и одуревшее от тепла весеннее небо. А может, он до сих пор сидит на диване в гостиной Яны, уставившись невидящим взглядом в черный экран телевизора. Яна стучит в бубен, и он видит зимний лес и костер, в котором отражается дорога, солнце и наступившая весна.
Айна встретила его кодой собачьего воя, оборвавшейся спустя несколько секунд. Теперь над поселком висела умиротворенная тишина, только из чьих-то открытых окон пели про капли абсента.
Яблони в этом мае цвели оглушительно и исступленно. Айна тонула в белых цветах, а запах был медово-приторен и медово-вязок. Яр сначала подумал, что это очень правильно: его путь складывается от мертвых яблок к яблокам нерожденным, а потом — что с Яной лучше больше никогда не разговаривать, а следующего человека с варганом закопать в тайге.
За чьим-то забором заблеяла коза, будто бы даже в такт сменившейся песне. Теперь пели про посуду и обои.
Как только песня стихла, Яр расслышал монотонный стук топора — кто-то рубил дрова за высоким забором. Вдоль дорог бродили вальяжные мохнатые псы с сонными мордами и висячими ушами. Будто все было в порядке, но его не покидало ощущение, что полупустой поселок Айна, яблони и собаки просто ему снятся.
Дом Надежды Павловны он нашел быстро. Нашел голубые ставни и запертую калитку, участок, поросший одуванчиками и мятой.
Они должны были приехать сюда с Радой. Она осталась бы жива. Открывала бы окна, и эта старая яблоня с кривым белесым стволом клонила бы ветви на подоконник, а не стучалась в запертые ставни.
Яр открыл калитку ключом, который дала Надежда Павловна, затем долго пытался отпереть дверь в дом. Когда ему надоело, Яр просто дернул ручку. Дверь поддалась неожиданно легко.
В доме его подстерегала сонная спертая тишина.
Он не стал разуваться. Зашел на маленькую кухню, несколько секунд рассматривал выставленные в ряд белые кружки и стопку разномастных тарелок у раковины. Посуда была чистой, но не была убрана в шкафы. Над плитой, в шкафчике с золотыми стеклами, стоял фарфоровый сервиз — чашки сложены розочкой, по три штуки на блюдце, в центре фарфоровый чайник.
Ящик для приборов был разделен на несколько частей. Поверх ложек лежала единственная вилка с костяной ручкой.
— И ничего не нашли, да? — спросил он у мельхиоровой чайной ложки. Бросил ее обратно.
Кровать в спальне была заправлена, подушки сложены ровно. Но кровать Яр разглядывать не стал, его больше интересовал книжный шкаф. Он разглядел собрание сочинений Сухово-Кобылина, чьи-то мемуары и несколько исторических любовных романов. Остальные полки были пусты, а пыль на них лежала тонким и ровным слоем.
— Что, небось даже Пруста упер, — ядовито усмехнулся Яр.
В комнате едва ощутимо попахивало хлоркой.
Вторая спальня
