Под утренним солнцем все по дороге к реке было насыщено цветом, словно электростатический заряд наполняет предметы и делает их ярче. Волосы у меня на руках стояли дыбом, и на голове, судя по тому, как трепал их ветер, тоже. Электростатический заряд… Может, у человека он скапливается под ложечкой. Я дошел до реки, встал на колени, окунул голову, набрал в горло воды и выплюнул – надеялся, что электричество, уйдет в реку. Не помогло. Сна как не бывало. По реке, подстегивая течение, бежала рябь. Воздух уже сделался теплым и сухим, суля обжигающий зной. Я выпил полведра воды, бросаясь камнями в упавшее дерево на другом берегу. Что же все-таки делать? Чайки, хлопая крыльями, кружили над головой, жаловались на встречный ветер. И пошел домой, и мы с отцом разъели на двоих буханку.
– Что сегодня делаешь? – спросил он.
– Проверяю силки. Старший Мендес велел.
– Отдохнешь от рыбалки.
– Ага.
Отец посмотрел на меня, наморщил нос.
– Что-то ты в последние дни неразговорчивый, – заметил он.
Я рассеянно кивнул – мне было не до него.
– Смотри – станешь таким, что с тобой невозможно будет разговаривать.
– Не стану. И вообще, мне пора.
Прежде чем проверять силки, я снова пошел к реке и сел на обрыве. Ниже по течению появились женщины, семейство Мариани и другие – они торопились, пока дует Санта-Ана, выкупаться, перестирать одежду, простыни, одеяла, полотенца и все остальное, что сумеют дотащить до воды. Воздух с каждой минутой становился все горячее и суше, он уже обжигал ноздри. Женщины достали мыло, разделись, зашли на мелководье со стиральными досками и бельевыми корзинами, принялись стирать, переговариваясь и пересмеиваясь, намыливались, ныряли на глубину – смыть мыло и поплескаться. Утреннее солнце сверкало на их мокрой коже» на прилипших к голове волосах; я мог бы сидеть дольше, глядя на гладкие белые тела; они резвились, словно стайка дельфинов, брызгались, дружно терли белье о стиральные доски, хохотали во всю глотку и улыбались солнышку. Однако они заметили, что я сижу выше по течению, и вскоре принялись бы кидаться камешками или подшучивать: «Эй, у тебя ничего не зачесалось?», или «Может, помочь?», или «Осторожней, а то уплывет, как вот этот кусок мыла!» К тому же все мои мысли были о другом, так что я последний раз обернулся и пошел вверх по реке, позабыв про женщин и возвращаясь к своей заботе, (Но что бы они подумали обо всем этом?)
Ясное дело, я мог ничего ему не рассказывать. Мог сказать, понимаешь, Стив, я ничего не разведал и вряд ли разведаю. Пятничная ночь пройдет, и никто ничего не узнает. По крайней мере не узнают другие. И все останется как было. Эта мысль пришла мне, пока я брел вдоль реки, и, переходя от силка к силку, я прокручивал ее в голове. Кое-чем она мне даже нравилась.
Потом я вспомнил драку с Эдом: как я ударил его о дерево, хотя он был с ножом, а я – нет. Вытащил из силка кролика, заново насторожил силок и вспомнил свой побег с японского корабля – как я плыл к берегу и как поднимался по расселине. Теперь это представлялось настоящим подвигом. Я вспомнил, как взбирался на стену Эдовой башни подслушать разговор мусорщиков, как бесшумно выслеживал Эда в лесу. Никогда прежде в Онофре мне не было так здорово, никогда я не чувствовал себя таким сильным. Мне все больше казалось, что это не просто случайность, а что я все нарочно подстроил – решил сделать то-то и то-то, пошел и сделал. А теперь мне представилась возможность сделать еще больше, сразиться за мою погубленную страну. Эта земля под ногами – наша земля, все, что нам оставили. Пусть держатся от нее подальше или пусть расплачиваются. Мы не ярмарочный балаган, вроде тех, что привозят иногда на толкучку – заходи и смотри, вот тебе жалкие уродцы, жертвы радиации, люди и звери… Мы страна, живая страна, живое сообщество на живой земле, и пусть нас оставят в покое.
Так что, вернувшись в долину с тремя кроликами и скунсом, я занес тушки Мендесу и пошел дальше по реке к Николенам. Стив был во дворе и яростно орал на стоящую в дверях мать – что-то насчет Джона, якобы тот что-то сделал или сказал нарочно, чтобы вывести Стива из себя. Я поежился и подождал, пока он выкричится и повернет к обрыву. Здесь я его догнал.
– Что стряслось? – спросил он.
– Узнал день! – заорал я.
Его лицо просветлело. Я выложил ему все как было и, закончив, ощутил легкую дрожь, поняв, что действительно рассказал. Я ведь так и не принял никакого решения – решением было само действие.
– Здорово, – повторял Стив, – здорово. Теперь они у нас в кармане! Что ж ты мне не рассказал?
– Вот, рассказал, – обиделся я. – Узнал только вчера.
Он хлопнул меня по спине:
– Пошли, сообщим ребятам из Сан-Диего! Времени-то осталось всего ничего – день! Может, им придется вызвать с юга людей или еще чего.
Однако теперь, когда я ему все выложил, сомнения в правильности сделанного вернулись с новой силой. Глупо, но так. Я замялся и сказал:
– Иди к ним сам, а я расскажу Габби, Делу и Мандо, если их разыщу.
– Ну… – Он удивленно склонил голову. – Ладно. Если ты действительно так хочешь.
– Я свою часть выполнил, – сказал я, словно защищаясь от упрека. – Нам не стоит ходить туда вдвоем – так мы привлечем больше внимания.
– Наверно, ты прав.
– Приходи ко мне вечерком, расскажешь, что они ответят.
– Приду.
Вечером, когда он пришел, ветер разыгрался вовсю. Могучие ветви эвкалиптов бились одна о другую, трещали, листья отрывались и летели на нас. Сосны басовито гудели и качались на фоне ярких звезд.
– Знаешь, кто был в их лагере? – сказал Стив. Он был на взводе и даже пританцовывал. – Угадай!
– Не знаю. Ли?
– Нет, мэр. Мэр Сан-Диего.
– Неужели? Зачем он здесь?
– Чтобы сражаться с япошками, зачем еще? Он жутко обрадовался, когда я сказал, что мы отведем их к месту высадки. Он пожал мне руку, и мы выпили виски.
– А ты сказал им, где это будет?
– Конечно, нет! Что я, дурак? Я сказал, окончательно мы узнаем только завтра, а им сообщим, когда пойдем вместе с ними. Понимаешь, так им придется взять нас с собой. Кстати, я сказал, что ты один знаешь про высадку и не хочешь никому говорить.
– Отлично. А почему?
– Потому что ты жутко подозрительный и не хочешь, чтобы дошло до японцев. Так я и объяснил.
Это навело меня на мысль, которая прежде не приходила мне в голову: Эд может сообщить японцам, что мы знаем о высадке, и они просто перенесут день. А может, Эд наврал мне насчет пятницы. Но я не стал говорить об этом Стиву, не захотел осложнять дело. Сказал только:
– Они подумают, что мы рехнулись.
– С чего? Мэр по-настоящему доволен.
– Еще бы. Сколько с ним людей?
– Человек пятнадцать – двадцать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
