«мотив» и «возможность» — это было не в его духе, — но двинулся по пути логических рассуждений, указанному именно этими словами. Он хотел повторить вопрос, который уже задавал, но сделать это значило напроситься на резкий отпор, причем заслуженно. Положение Хорнблауэра было достаточно выгодно, и Буш знал — он не откажется от этого положения по неосторожности или от волнения. Буш посмотрел на худое, пылкое лицо, на длинные пальцы, барабанившие по карте. Неправильно, не должно, негоже ему восхищаться Хорнблауэром, который не только на два года моложе его по возрасту (это не имело значения), но младше его как лейтенант. Значение имели только даты их назначения — по традициям службы к младшему невозможно испытывать уважение. Иное было бы неестественно и даже попахивало бы французским эгалитаризмом, тем самым, против которого они сражались. Мысль о том, что он заразился революционными идеями, смутила Буша. Он заерзал на стуле, но так и не смог избавиться от странного чувства.
— Я все это убираю, — сказал Хорнблауэр, вставая из-за стола. — После того как матросы пообедают, я провожу учения орудийных расчетов нижней палубы. А потом у меня первая собачья вахта.
VI
Закрепив пушки нижней палубы, потные матросы высыпали наверх. «Слава» достигла уже тридцати градусов северной широты, и на гондеке, несмотря на открытые для учения порты, было жарко, а ворочать пушки — работа горячая. Хорнблауэр изрядно погонял свою команду, сто восемнадцать человек, и теперь, высыпав на палубу, на солнечный свет и свежий воздух, они слышали добродушные насмешки других матросов, которым не пришлось работать так тяжело, но которые знали, что скоро придет их черед.
Пушкари вытирали потные лбы и бросали шутки — корявые и грубые, как комья земли, на которой они взросли, — обратно своим мучителям. Офицерам отрадно было видеть бодрых матросов и знать, что преобладает хорошее настроение, что за прошедшие со смены командования три дня атмосфера на корабле значительно улучшилась. Исчезли подозрительность и страх; после краткого неудовольствия матросы обнаружили, что учения и постоянный труд поднимают дух и приносят удовлетворение.
Хорнблауэр, весь в поту, прошел на корму и отдал честь стоявшему на вахте Робертсу. Тот болтал с Бушем возле полуюта. Просьба Хорнблауэра была настолько необычна, что Робертс и Буш с изумлением уставились на него.
— А как же палуба, мистер Хорнблауэр? — спросил Робертс.
— Матросы вытрут ее шваброй за две минуты, сэр, — сказал Хорнблауэр, смахивая пот и с нескрываемым вожделением глядя на синее море за бортом. — Еще пятнадцать минут до того, как мне вас сменять, — времени довольно.
— Э… очень хорошо, мистер Хорнблауэр.
— Спасибо, сэр. — Хорнблауэр, снова козырнув, нетерпеливо повернулся.
Робертс и Буш обменялись взглядами, в которых веселости было не меньше, чем изумления. Они смотрели, как Хорнблауэр отдает приказания:
— Шкафутный старшина! Эй, шкафутный старшина!
— Сэр?
— Немедленно вооружить помпу для мытья палубы!
— Вооружить помпу для мытья палубы?
— Да. Четырех матросов к рукояткам. Одного к шлангу. Ну-ка быстрее! Я буду здесь через две минуты.
Шкафутный старшина, проводив Хорнблауэра взглядом, принялся исполнять необычный приказ. Хорнблауэр был точен: через две минуты он вернулся, совершенно голый, если не считать намотанного вокруг бедер полотенца. Все это было очень странно.
— Ну, давайте! — крикнул он матросам у помпы.
Они сомневались, но приказ исполнили, по двое бросая свой вес на рукояти: вверх-вниз, вверх-вниз, кланк-кланк. Шланг зашевелился, наполняясь, и в следующий миг из него хлынула струя чистой воды.
— Направьте ее на меня, — сказал Хорнблауэр, сбрасывая полотенце. Теперь он стоял в солнечном свете совершенно голый.
Матрос у шланга заколебался.
— Ну, быстрей!
Все с тем же сомнением матрос подчинился приказу и направил струю на своего офицера, тот закрутился под ней сначала в одну, потом в другую сторону. Зрители явно забавлялись представлением.
— Качайте, сукины дети! — крикнул Хорнблауэр.
Широко ухмыляясь, матросы с таким энтузиазмом налегли на рукояти, что их ноги отрывались от палубы. Вода с силой хлынула из шланга. Хорнблауэр завертелся под жгучей струей, лицо его изображало мучительный восторг.
Бакленд стоял у гакаборта, задумчиво глядя на пенистый след корабля, но стук помпы привлек его внимание. Он зашагал к Робертсу и Бушу взглянуть на странное зрелище.
— Ну и причуды у мистера Хорнблауэра, — заметил он с улыбкой. Улыбка была грустная, ибо лицо Бакленда омрачали заботы.
— По-видимому, ему это нравится, — сказал Буш.
Глядя, как прыгает под сверкающей струей Хорнблауэр, он в своем тяжелом мундире ощутил покалывание под рубашкой и подумал даже, что приятно позволить себе такой душ, как бы вредно это ни было для здоровья.
— Стой! — завопил Хорнблауэр. — Стой же!
Матросы за помпой прекратили работу, и струя превратилась в струйку, потом исчезла.
— Шкафутный старшина! Уберите помпу. Прикажите вытереть палубу.
— Есть, сэр.
Хорнблауэр схватил полотенце и затрусил по главной палубе. Он взглянул на старших офицеров с ухмылкой, в которой отразились его восторг и хорошее настроение.
— Не знаю, полезно ли это для дисциплины, — заметил Робертс, когда Хорнблауэр исчез. И добавил с запоздалой проницательностью: — Думаю, все в порядке.
— Думаю, да, — согласился Бакленд. — Будем надеяться, он не простудится. Он был такой распаренный.
— По-моему, ему хорошо, сэр, — промолвил Буш.
Перед его глазами все еще стояла ухмылка Хорнблауэра. В памяти она слилась с пылким лицом младшего лейтенанта, рассуждавшего, как бы он поступил на месте Бакленда.
— Десять минут до восьми склянок, сэр, — доложил старшина-рулевой.
— Очень хорошо, — сказал Робертс.
Мокрое пятно на палубе почти высохло. На него падали лучи солнца, все еще жаркого в четыре часа пополудни, и с палубы поднимался пар.
— Свистать вахту, — сказал Робертс.
Хорнблауэр с подзорной трубой выбежал на шканцы, — похоже, он натянул одежду с той же быстротой, с которой делал все остальное. Он отдал честь, собираясь сменить Робертса.
— Вы хорошо освежились под душем? — спросил Бакленд.
— Да, сэр, спасибо.
Буш посмотрел на этих двоих: пожилой, снедаемый заботами первый и молодой пятый лейтенант, старший с грустью завидует молодости младшего. Буш кое-что знал о людях. Он никогда не смог бы свести результаты своих наблюдений в таблицы, просто накапливал знания; опыт и наблюдательность вкупе с природной смекалкой формировали его суждения, даже когда он сам не замечал, что рассуждает. Буш чувствовал, что флотские офицеры (про сухопутную часть человечества он не знал почти ничего) делятся на предприимчивых и безынициативных, на тех, кто жаждет действий, и тех, кто предпочитает ждать, когда их принудят. Еще раньше он узнал простейшие вещи: что офицеры делятся на толковых и бестолковых, а также на умных и тупых, — последняя классификация почти совпадала с предыдущей, но не всегда.
