Кого-то встречали надрывный, радостный крик и объятия. Но многие так и остались стоять в одиночестве.
Больше месяца ушло на то, чтобы собрать всех воинов, павших в боях на пути армии шаха. Трупы хорезмийцев оставили гнить на земле, но тех, кто воевал за хана, доставили в лагерь с почестями. Сняв доспехи, тела завернули в мягкий белый войлок, погрузили на телеги и отвезли на самые высокие вершины в округе. Там трупы положили на камни и скалы, оставив соколам и орлам. Об убитых женщинах позаботились их сестры и матери. Чахэ, Бортэ и Оэлун помогали соплеменницам в их скорбном труде.
Чингис пришел взглянуть на мертвое лицо сестры, когда привезли ее тело. Ее нашли обнаженной, с перерезанным горлом. Жутко было смотреть на убитого горем Чингиса. На счету шаха стало еще одним преступлением больше. Мать Чингиса за одну ночь совершенно состарилась от страшного известия. Казалось, что Оэлун постоянно пребывает в состоянии сна, так что все время приходилось поддерживать ее под руку, куда бы она ни пошла. Когда-то давно она потеряла сына, и старые раны теперь снова вскрылись, кровоточа и наполняя слезами глаза. Чингис перевел взгляд на Отрар. Те, кто смотрел на него с городских стен, знали, что совсем скоро город обратится в пыль и горячий ветер развеет ее.
Катапульты, что прежде стояли на холме, хорезмийцы разрушили и сожгли, когда гарнизон Отрара покинул город и умчался на встречу с собственной смертью. Возле погорелых остовов машин нашли трупы двенадцати человек. Они защищали свои позиции до последнего. Услышав об этом, Чингис лишь поворчал, потом послал китайских умельцев строить новые машины из корейского леса.
Конец лета выдался спокойным. Монголы остались и постепенно восстанавливали силы, затаив злобу, которая в любой момент грозила обрушиться на врагов. И город ждал, но никто больше не поднимался на стены, по-прежнему черные от сажи и копоти после пожара, устроенного Самукой.
Хо Са и Самуку нашли среди груды трупов и воздали им все полагающиеся почести. Судя по тому количеству врагов, которых командиры захватили с собой, их смерть не стала напрасной. Сказители сложили песню о подвиге двух командиров, но их безжизненные тела без лишних церемоний положили вместе с другими погибшими воинами. Вершины далеких холмов были устланы трупами, и стервятники кружили над ними черными тучами, справляя обильную тризну.
Зима в этих краях была жалким подобием того, к чему монголы привыкли, живя на севере. Чингис не знал, что задумал правитель Отрара, однако с наступлением холодов в городе как будто начались волнения. А тем временем монголы спокойно ждали, пока будут достроены катапульты. Спешить племенам было некуда. Им не требовалось передвигаться на новое место для того, чтобы выжить, им везде было одинаково хорошо. Город был обречен. Но его обитатели упорно оттягивали сдачу, и лишения, выпавшие на их долю, тоже были заслуженны.
Дни становились короче, и Чингис время от времени замечал на городских стенах силуэты людей. Они показывали куда-то руками и о чем-то переговаривались. Быть может, они видели деревянные конструкции, растущие на холме перед городом. Чингис не знал, да ему и не было до этого дела. Иногда он бывал равнодушен почти ко всему. Даже когда катапульты были готовы, он не отдал приказа, предпочитая подолгу просиживать в юрте и напиваться с черной тоски. Чингису невыносимо было видеть укор в глазах тех, кто потерял семью. Это было его решение, и он терзал себя скорбью и тщетными сожалениями, засыпая, лишь напившись до бесчувствия.
Ворота Отрара открылись совершенно неожиданно. Это случилось хмурым осенним днем, когда небо было затянуто облаками и собирался дождь. Монголы встретили это событие громовым лязгом копий, луков и щитов, выражая свою ненависть и презрение. Прежде чем Чингис или кто-либо из оставшихся его приближенных успели отреагировать, небольшая группа людей вышла из города, и ворота быстро закрылись за ними.
В то время, когда послышался шум, Чингис говорил с Хасаром. Хан не спеша подошел к лошади, ловко вскочил в седло и взглянул на Отрар.
Из-под защиты стен вышли двенадцать человек. Чингис видел, что монгольские всадники мчались уже им навстречу с обнаженными мечами в руке. Он мог бы остановить их, но даже не раскрыл рта.
Одного из своих, связанного, хорезмийцы тащили, и его ноги волочились по пыльной земле. Хорезмийцы сбились в кучу, пятясь от круживших возле них всадников, и подняли свободные руки, чтобы показать, что пришли без оружия. Но монголов это подстрекало еще сильнее. Лишь глупец мог появиться перед ними без меча, ножа или лука, распаляя их страсть к убийству.
Чингис безучастно наблюдал за действиями своих воинов, которые на всем скаку окружали хорезмийцев все более тесным кольцом. В конце концов монгольская лошадь задела боком одного хорезмийца, тот крутанулся и повалился на землю.
Кучка испуганных до смерти людей остановилась. Они что-то кричали своему упавшему товарищу, пока тот неловко пытался подняться на ноги, но не успел. Подлетели сразу несколько всадников. Громкими криками, свистом и угрозами они погнали его соплеменников вперед, словно заблудившихся коз или овец. Упавший человек остался лежать в одиночестве, а несколько монголов спешились, чтобы прикончить его.
Предсмертный вопль отразился эхом от стен Отрара. В ужасе оглядываясь, хорезмийцы быстрее продвигались вперед. Следующего прибили рукоятью меча. От сильного удара порвалась кожа, и кровь залила лицо. Мужчина тоже упал, оставшись на растерзание монголам. Глядя на приближавшихся хорезмийцев, Чингис по-прежнему хранил молчание.
Подойдя к группе отрарцев, две монголки вцепились в одного из них и принялись оттаскивать в сторону. Заверещав что-то на своем странном языке, он поднимал руки и растопыривал пальцы, но женщины смеялись и тащили его за собой. Как только его товарищи двинулись дальше, мужчина громко заголосил. На этот раз хорезмиец умирал медленно. Вопли становились все громче и слышались
