Посланник Бога, возмущенный таким хаосом, перенес время начала ифады на закат, когда солнце скрывалось полностью, и покончил с безжалостной давкой, приказав идти медленно. Традиция настаивает на том, что к Муздалифе Мухаммед двигался в умеренном темпе. Имам аль-Газали писал о том, что «верующий должен совершать ифаду степенно и с серьезностью, не заставляя лошадей и верблюдов двигаться быстрее, — тогда он исполнит слова Пророка». При всей своей святости Сунна располагает собственными благими пожеланиями. Правоверным не по душе благопристойная мудрость. И ифада по-прежнему остается суматошной, крикливой; окрестности оглашают славословия Аллаху на множестве разных языков, животные и люди давят друг друга, и на песке остаются трупы паломников, лошадей, верблюдов, ослов и коз. Ибн Джубайр рассказывает, что после сигнала к началу ифады толпа бросалась вперед «так, что земля и горы содрогались».
Для многих хадж заканчивается на Арафате и в его окрестностях. И грифы об этом прекрасно осведомлены. Припозднившись как-то, мы видели, что они кружат над нашими головами. Да и плохая дорога, скалистая, крутая тоже нередко становится причиной смерти людей. Одни срываются вниз, другие спотыкаются, падают и оказываются затоптанными толпой, третьи становятся жертвами разбойников-бедуинов, сидящих в засаде под покровом ночи. В корне слова «ифада» содержится элемент, общий для слов восстание (интифада), наводнение (аядан) и анархия (фауда).
Арафат. Наш автобус приезжает после трех часов ожидания. Двери открываются, но паломники так толпятся, стараясь поскорее попасть внутрь, что никому не удается этого сделать. Наконец в автобус прорывается обнаженный мужчина — его ихрам сорвали в давке. Он безумным взглядом обводит толпу в поисках потерянной одежды. Водитель сует ему журнал, чтобы тот прикрылся. Остальные изо всех сил отпихивают соседей, чтобы самим прорваться в салон машины. Что за эгоизм! Самые сильные раздают тумаки тем, кто послабее, отовсюду несутся проклятия и молитвы. «Пропусти, сопляк!», «Заткнись, свинья, а то вырву тебе язык и обмотаю, как тюрбан!»
В воздухе кружат вертолеты, а армада рабочих-филиппинцев приступает к свертыванию лагеря, палатка за палаткой. Театр уехал, но цирк еще здесь, у автобусов. Одноногий калека, которого несут на руках, хочет поговорить с водителем. Женщины выходят из своего укрытия и принимаются причитать: «Что вы за мужчины! Я таких, как вы, в пачки вяжу, когда иду в туалет!»
«Аллах Акбар!» Свет вспыхнувших прожекторов встречают бурными овациями. Мы плывем среди тысяч машин. Полицейский перегораживает нам дорогу: мы оставили в палатках раненых, больных и умирающих стариков. Кто с ними знаком? Разумеется, никто. «Проезжайте, Аллах с вами», — бросает полицейский. А что будет со всеми этими несчастными? Никого это больше не заботит.
По всем дорогам тянутся целые флотилии паломников. Вереницы машин, ощупывающие темноту молочно-белым светом фар, напоминают змея или дракона. Хадж уже не тот, каким он был когда-то. Раньше каждый квадратный сантиметр этой земли вызывал в памяти слова пророка. У окраины Муздалифы находилось место, где Мухаммед сошел с верблюда, помочился за скалой и выполнил омовение. С тех пор поколения верующих толпятся там, сражаясь за право облегчить душу и мочевой пузырь. Сегодня фундаменталисты устраивают тут настоящие битвы и, вооружившись священными текстами и рассказами предыдущих хаджи, усердно ищут ту самую скалу.
«Муздалифа!» — кричит во все горло водитель и резко нажимает на тормоза. Землю окутала такая густая, чернильно-черная ночь, что даже свет фар поглощается тьмой. Однако именно здесь нужно набрать по меньшей мере 49 камешков размером с фасолину, чтобы в долине Мина бросить их в столб, символизирующий сатану.
Местное божество, Кузах, оглядывал свои владения с вершины горного отрога, носящего его же имя.
Установление культа этому богу — заслуга великого предка курайшитов, Кусая ибн Килаба. Язычники разжигали перед изображением Кузаха гигантский костер и производили страшный шум, изображая раскаты грома. Этот ритуал длился до появления первых лучей солнца — сигнала к началу еще одной ифады к Мина. Чтобы предупредить всякую возможность путаницы между «варварским» обычаем и обычаем «верующих», пророк приказал приступать к ифаде до рассвета. Ночью люди бодрствовали (мабит). «Эту ночь проведите в молитвах и пусть приношения ваши Аллаху будут самыми лучшими», — пишет аль-Газали. Мусульмане посеяли семена ислама на землях, где ранее процветал культ Кузаха, но сами продолжали соблюдать древние обычаи. Во времена правления первых четырех халифов династии Аббасидов священный холм озарял свет костров и свечей, огромных, как кипарисы. Ибн Джубайр рассказывает нам, что с заката до рассвета «мечеть была сплошным столпом света, словно все звезды сошли с неба, чтобы собраться здесь». На протяжении последнего столетия ночь в Муздалифе озаряли фейерверки, а фанфары и пушечные залпы не смолкали до утра. Хотя традиция относится к мабиту как к одному из основных ритуалов хаджа, в наши дни он представляет собой короткую остановку, во время которой паломники читают молитвы и собирают камешки, чтобы отправиться с ними в Мина. Народная этимология связывает название «Муздалиф» с именем Евы, «приблизившейся» (издалафат) здесь к Адаму. Древнюю мечеть на этом «месте, не знающем печали», снесли, чтобы построить огромный ангар. О его-то красоте никто не позаботился: стены, терраса, бетонные минареты, питьевая вода и вентиляторы — вот его главные достоинства. И как последнее благословение, — эти здания спроектированы по образцу крупных супермаркетов в пригородах.
Внутри можно остаться на ночлег после ежевечерней молитвы. Там довольно удобно, есть холодная вода и кондиционеры. Но чтобы найти место, вставать приходится очень рано.
«Не выходите! — вопит некто рыжеволосый с желтыми зубами. — Мы еще не доехали до Муздалифы!» Водитель возмущается и начинает спорить. Наконец паломники ступают на землю и подбирают камешки, груды которых плохо различимы в темноте. Сюда специально привозят гравий, чтобы паломники могли взять нужное количество камней. Одни светят себе зажигалкой, чтобы лучше разглядеть добычу, другие громко читают молитвы, третьи задумчиво расхаживают взад-вперед с бутылкой воды в руке, прикидывая, где бы можно совершить омовение. Машины и автобусы продолжают прибывать. Далеко на западе светятся огни Мина.
Недоверчивый рыжеволосый тип продолжает бубнить: «Это не Муздалифа! Ты нам всем испортишь хадж…» Водитель его не слышит, он наслаждается кассетой с песнями Умм Кулсум, рассеяно глядя куда-то вдаль. Женщина присаживается на соседнее кресло и говорит в спину шоферу: «Рогоносец, египетская макрель». Среди пассажиров поднимается возмущенный ропот. Услышать такие низкие ругательства от пожилой женщины, да еще в эти святые для всех дни, очень неприятно для каждого мусульманина. Это режет слух. Но вот все рассаживаются по местам, у всех заветные 49 камешков или «угольков» (джарамат).
