И, наконец, в полной красе показала себя Амалия Липпевехзель в знаменитой сцене поминок по Мармеладову. Вдова несчастного неизвестно зачем потратилась, пригласила порядочных людей и попыталась соблюсти хоть подобие приличия. Но куда там – разговор пошел наперекосяк. Квартирная хозяйка пытается спасти положение рассказом о покушении на жизнь своего знакомого, некого «Карла из аптеки». Вдова, Катерина Ивановна, ставит ее на место, необыкновенно уместно замечая, что ей бы следовало поостеречься рассказывать анекдоты по-русски. Силясь в свою очередь соблюсти хоть подобие достоинства, квартирная хозяйка поминает своего батюшку – «фатер аус Берлин», который был всеми уважаемым, вообще «ошень вашны шеловек и обе рук по карман ходиль и все делал этак: пуф! пуф!». Катерина Ивановна пресекает и эту жалкую попытку, заявляя, что хозяйка – на самом деле чухонка и, верно, в кухарках жила, да и вообще неизвестно, кем был ее отец (5, II)… Мы избавим читателя от дальнейшего пересказа скандала. Как часто у Достоевского, он долог, совершенно неблагообразен и срывает с участников все и всяческие личины. В этнографическом аспекте, пожалуй, небезынтересно, что хозяйку дразнят чухонкой – то есть, скорее всего, финкой по происхождению. Однакоже в петербургском контексте тут нет ничего удивительного. Немцы с чухонцами были во времена Достоевского двумя крупнейшими нерусскими этническими группами и потому составляли непременную принадлежность «местного колорита». При этом немцы по ряду очевидных причин стояли на общественной лестнице на ступеньку выше чухонцев. Отсюда и неудовольствие фрау Липпевехзель.
Представляя читателю одного из своих второстепенных, однако по-своему колоритных героев, также снимавшего жилье у Амалии Липпевехзель – а именно, Лебезятникова – Достоевский особо оговорил, что этот-де был у нее на почетном счету, поскольку «не пьянствовал и за квартиру платил исправно» (5, I). Из этого беглого замечания можно представить себе, какой образ жизни был присущ большинству русских постояльцев предприимчивой немки… Найдя способ выжить в этом содоме, Амалия Липпевехзель и иже с нею находили вполне уместным выжимать последнее из бедолаг, попавших к ним на постой, иной раз нанося им последний удар, при этом не только остерегаясь нарушать приличия и законы, но даже всячески их соблюдая. Вот почему в преступлении Раскольникова, была доля и их вины – доля, ближе не определенная, оставшаяся неявной и нераскаянной.
В том, что немецкие образы определенного типа были намеренно сосредоточены в тексте «Преступления и наказания», нас убеждает обращение к опубликованному через два года (1868), входившему в состав того же «петербургского цикла» зрелого Достоевского романа «Идиот». Сцена действия – та же самая, жестокий и холодный «город на Неве», сходна общая задача – изображение, как сказал сам писатель, «miserablей всех сословий», однако же главные действующие лица принадлежат к иному общественному слою – «хорошему обществу» (притом, что и им доводится встречаться с ростовщиком Птицыным или чиновником Лебедевым). Как следствие, место действия перемещается в более зажиточные кварталы Петербурга. Генерал Епанчин с семейством жил в собственном доме «несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения» (1, II), «потомственный почетный гражданин» Рогожин также имел жительство в собственном доме, близ перекрестка Гороховой и Садовой (2, III). Что же до списка действующих лиц, то все эти Амалии Ивановны и Гертруды Карловны из него были устранены.
Архитектурный текст Петербурга первой половины XIX века
Петербургский ампир был, как мы знаем, последним великим «наднациональным» стилем. Поэтому поиск немецких влияний в данном случае должен быть признан заведомо некорректным. Разумеется, мы не можем забыть о том факте, что Росси был наполовину немец (скорее всего, баварец) по матери, уроженке Мюнхена Гертруде Росси; что он получил солидное образование на немецком языке в петербургской Петершуле; что ранние впечатления от осмотра построенных в классическом стиле зданий Берлина – в особенности, Бранденбургских ворот – произвели свое действие на его складывавшийся вкус; что до Петербурга без промедления доходили сведения о постройках «в эллинском вкусе», возводившихся по всей Германии под руководством или влиянием гениального К.Ф.Шинкеля, и многие другие сведения в том же роде. Все сказанное не отменяет того факта, что петербургский классицизм был ответвлением общеевропейского стиля, пусть даже и достигшим на нашей почве высокого, в некоторых отношениях – непревзойденного совершенства.
В дальнейшем развитии, наши зодчие также следовали в фарватере европейских вкусов, внося в них своеобразные, иной раз на удивление удачные инновации. Как и в предшествовавшем столетии, романтические идеалы нашли себе наиболее полное воплощение в «стилизаторской неоготике». Удельный вес строений в неоготическом вкусе остался в самом Петербурге весьма незначительным. Он отражался скорее в мелких архитектурных формах, таких, как перила, кронштейны, навесы. Какие-нибудь готические стрельчатые арочки встречаются до сих пор в «чугунном убранстве» города довольно часто, не бросаясь в глаза, но и не диссонируя с обликом города. Зато в пригородах можно найти очень достойные образцы применения неоготики, классическими примерами которого остались здания вокзала или дворцовых конюшен в Петергофе, а также, конечно, александрийский Коттедж.
Можно бы было ожидать, что, в соответствии с принципом «умного выбора», приобретавшего фундаментальное значение в ремесле зодчего, неоготический стиль нашел бы себе широкое применение в архитектуре иноверческих храмов, в особенности протестантских. Однако этого не произошло. Ставя на Невском проспекте в 1833–1838 годах новое здание главной лютеранской кирхи России – церкви святых апостолов Петра и Павла – А.П.Брюллов обратился не к формам немецкой готики (что выглядело бы куда как уместным в контексте широко отмечавшегося незадолго перед тем в Петербурге трехсотлетнего юбилея «Аугсбургского вероисповедания»), но к образцам французского романского стиля. Причина такого решения состояла в том, что, согласно представлениям того времени, готический стиль «неизбежно влечет за собой различные орнаменты» (слова архитектора того времени Г.А.Боссе) – в то время, как более раннему романскому стилю присущи суровость и простота, приличные «духу протестантизма». Нельзя не отметить и того факта, что Брюллову легче было вписать здание сдержанного романского стиля в облик центра Петербурга, определявшийся тогда канонами классицизма.
Как это ни удивительно, но образцы применения готического стиля в православной храмовой архитектуре относятся к тому же периоду. Мы говорим прежде всего о знаменитой церкви апостолов Петра и Павла, построенной в Шуваловском парке по проекту А.П. Брюллова, а также о церкви-капелле св. благоверного князя Александра Невского, сооруженной в Александрии по проекту великого К.Ф.Шинкеля. Николай I, уделявший большое внимание обустройству парка Александрия, обратился к великому архитектору с просьбой о составлении проекта лично, в период своего пребывания в Берлине в 1832 году. Церковь была на удивление удачно вписана в пейзаж петербургскими зодчими Менеласом и Шарлеманем. Любитель архитектуры, неспешно идущий от Коттеджа к Петергофу, не может и в наши дни удержаться от возгласа восхищения, когда перед ним возникает стройный силуэт церкви-капеллы, стены которой были украшены установленными на специальных кронштейнах, небольшими изображениями сорока трех святых и прорезаны кружевом стрельчатых арок, а кровля увенчана целым лесом миниатюрных готических шпилей. Расположенный тут же спуск вниз позволяет рассмотреть небольшой, но величественный храм с разных углов зрения. Вот редкий пример творческого сотрудничества прусского гения с российскими!
Можно заметить, что к концу рассматриваемого периода в архитектуре православных и протестантских храмов Санкт-Петербурга наметились явные признаки схождения. Достаточно сопоставить облик церкви св. Мирония, возведенной К.А.Тоном в 1849–1854 годах на набережной Обводного канала с видом Реформатской немецкой кирхи, поставленной в следующем десятилетии Г.А.Боссе и Д.И.Гриммом на набережной Мойки (для этого приходится обращаться к старым фотографиям, поскольку первая была уничтожена, а последняя – капитально перестроена). Удлиненные очертания православной церкви, увенчанные ярусной шатровой колокольней, на удивление схожи с вытянутым, доминирующим над окружающей местностью основным объемом немецкой кирхи, также ярусной и также завершенной шпилем «шатрового» типа. Поражает и сходство второстепенных черт – таких, как сухое, жесткое членение плоскостей фасада, равно как и педантичное повторение отдельных деталей его убранства. По нашему мнению, общим источником сходства была не определенная национальная традиция, но выработанный к концу николаевского царствования казенный архитектурный язык, на новом уровне вернувшийся к петровскому принципу регулярности. Точно так же, в официальной духовности николаевской эпохи прослеживаются признаки нового поворота к протестантскому мироощущению – конечно, в его охранительном варианте.
