Теперь этого не было. Да и полицейское жалованье — надолго ли? Если Азеф завершит работу по ликвидации террора, он и полиции станет не нужен.
А теперь посмотрим на дело с другой точки зрения.
Как мы уже писали, у Азефа, как у любого человека, были политические убеждения, по меньшей мере симпатии. В разговорах с Герасимовым он касался и этой темы.
«По своим убеждениям Азеф был очень умеренным человеком — не левее умеренного либерала. Он всегда резко, иногда даже с нескрываемым раздражением, отзывался о насильственных революционных методах действия. Вначале я этим его заявлениям не вполне доверял. Но затем убедился, что они отвечают его действительным взглядам. Он был решительным врагом революции и признавал только реформы, да и то проводимые с большой постепенностью. Почти с восхищением он относился к аграрному законодательству Столыпина и нередко говорил, что главное зло России в отсутствии крестьян-собственников.
Меня всегда удивляло, как он, с его взглядами, не только попал в ряды революционеров, но и выдвинулся в их среде на одно из самых руководящих мест. Азеф отделывался от ответа незначащими фразами, вроде того, что „так случилось“. Я понял, что он не хочет говорить на эту тему, и не настаивал. Загадка так и осталась для меня неразгаданной»[218].
Наивно полагать, что перед Герасимовым Азеф обнажал душу. Но если мы сопоставим его воспоминания со свидетельствами Л. Г. Азеф, Чернова и других эсеров, по меньшей мере, его сочувствие Столыпинской реформе не кажется неожиданным. Парадоксально, конечно, что эти чувства выражает один из руководителей партии, уповающей на «общинный социализм». Но Азефа-индивидуалиста от общинности и от социализма воротило, и он этого ни от кого особенно не скрывал.
Так что он не был даже «кадетом с террором». То есть в общегражданских вопросах он стоял ближе к кадетам, а в экономических — к октябристам. Ведь «Союз 17 октября» был единственной партией, безоговорочно поддерживавшей антиобщинную политику Столыпина. «Октябрист с террором» — звучит парадоксально, не правда ли?
Программа реформ Столыпина включала и многое другое — обязательное всеобщее начальное образование, замену косвенных налогов подоходным и т. д. Это отчасти совпадало с чаяниями русских либералов, но отвергалось ими по той причине, что исходило от правительства и шло в комплекте с военно-полевыми судами. А вот Азеф, человек без идеологии и интеллигентских предрассудков, мог оценить эти меры.
Николаевскому Герасимов рассказывал, что Столыпин через него интересовался мнением Азефа по тем или иным политическим вопросам. Интересовался тем, «…какова, по мнению Азефа, будет реакция революционных групп на то или иное подготовляемое правительством мероприятие, какие группировки внутри думских фракций существуют по тому или иному вопросу и т. д.». Другими словами, он был уже не просто агентом, осведомителем, провокатором. Он стал политическим экспертом, советником премьера. И не простого премьера, а амбициозного реформатора!
Отдельный интерес представляли для него, естественно, намерения Столыпина в еврейском вопросе. В опубликованной программе об этом было сказано расплывчато и невнятно:
«Равным образом и в области еврейского вопроса безотлагательно будет рассмотрено, какие ограничения, как вселяющие лишь раздражение и явно отжившие, могут быть отменены немедленно и какие, как касающиеся существа отношений еврейской народности к коренному населению, являются делом народной совести, почему предрешение их стеснило бы последующую работу законодательных учреждений»[219].
Другими словами, какие-то ограничения надо отменить немедленно, декретом правительства, а остальное пусть доделывает Дума. От Герасимова Азеф несомненно знал, что Столыпиным был подготовлен указ, расширяющий права иудеев: речь шла о свободном перемещении внутри черты оседлости, о праве жить в сельской местности, о праве родственников сопровождать ссыльных во «внутренние губернии». Не так уж много, но и это было в последний момент заблокировано Николаем II, заявившим, что «…несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, — внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям»[220].
Видимо, Азефу в иных отношениях искренне нравился курс, взятый правительством, но он должен был понимать, что этот курс ничем не гарантирован, особенно при Николае II на троне. И не только в еврейском вопросе. Левые и либералы ненавидели Столыпина, но у него была и оппозиция справа.
И еще одно обстоятельство. Напомним, что одним из импульсов, заставивших Азефа в 1903 году начать игру против правительства, был Кишиневский погром. В этом обычно видят проявление национальных чувств. Но в отношении Азефа к товарищам по революционному движению никакой национальной дифференциации не просматривается. Следуя своим соображениям, он выдавал полиции или посылал на смерть своих товарищей без различия происхождения и вероисповедания. Дело было, видимо, не только в том, что в Кишиневе власти (неважно кто — Плеве или местная полиция) отдали толпе на расправу евреев, но и в том, что́ это были за евреи. Беззащитные, аполитичные, «штатские» до мозга костей обыватели, мещане.
Можно допустить, что и максималистская бойня на Аптекарском могла повлиять на настроение Азефа и заставила его работать на стороне правительства с большей искренностью, чем планировалось вначале. Разворот на 180 градусов, но, может быть, отчасти по сходным причинам.
Совесть — странная вещь. Разным людям она говорит разное. Николаю II, например, она запретила дать послабления евреям. Героические революционеры, по зову своей совести бестрепетно идя на смерть ради светлого будущего человечества, оставляли за спиной горы трупов — и почти не оборачивались, не рефлексировали. А Азеф… Может быть, в его тяжелой, жирной, каменной душе известие о смерти несчастных мещан-просителей отозвалось острее, чем в стальных и хрустальных душах его товарищей? Ведь он-то тоже был мещанин, и по происхождению, и по духу. Может быть, резкое заявление, принятое по его настоянию, до известной степени действительно отражало его чувства?
Чуть-чуть забегая вперед. В начале 1907 года в Аляссио, на Ривьере у Азефа был такой разговор с легендарной Верой Фигнер:
«Однажды он спросил, как отношусь я к недавно бывшему покушению максималистов на жизнь Столыпина, стоившему стольких жертв людьми, совершенно неповинными.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
