он появился в полынном видении, ничего хорошего ждать не следовало.
Николай что-то жарко твердил супруге, но голоса слышно не было. Только шипение – так телевизор оставляют работать на ночь, а программы заканчиваются быстрее, чем он выключается сам.
Наталья тем временем наклонилась к рюмке, нерешительно взяла ее в короткие пальцы, повертела, посматривая на мужа. Тот продолжал говорить что-то, даже потянулся ладонью, чтобы подтолкнуть руку Натальи вверх: мол, пей!
И та выпила. Зажмурившись, влила в распахнутый рот целую рюмку коньяка, дрожь пошла по всему ее тяжелому телу. Она сразу как-то поплыла, расслабилась, казалось, еще мгновение – и стул сломается под ее весом. Но Николай был уже рядом, взял жену под обтянутый коричневой шерстью локоть и повел к широкой кровати, занимавшей почти всю комнату. На белом-белом покрывале крупная Натальина фигура смотрелась нарисованной.
Наталья тяжело ворочалась в постели, хваталась за грудь, оттягивала ворот платья, а Николай стоял над ней, задумчиво почесывая бороду. Уля мучительно рвалась вперед, к ним, чтобы хоть что-то исправить, хоть как-то помочь, но видение лишало ее возможности двигаться. Наталья дернулась в последний раз. Из уголка губ, измазанных помадой, потекла пена. Николай пихнул ее в бок кулаком. Та не дернулась. Он снова запустил пальцы в бороду.
Видение начало меркнуть, расплываться, горечь, которую Уля почти перестала замечать, пахну́ла чуть сильнее и исчезла, сменяясь привычным запахом сырости и безнадеги. Наталья стояла перед Улей, озабоченно морща лоб.
– Ты припадочная, что ль? – наконец спросила она. – Так у меня таблеточки есть. Врач прописал. Сразу полегчает. Дать?
Ульяна пошатнулась, но Наталья удержала ее за плечо. Большая, медлительная, странная. Еще живая, вот только ненадолго.
– Нет, спасибо… – пролепетала Уля, не зная, куда девать взгляд, лишь бы не встретить соседкин. – Я пойду, ладно?
– Да иди! – хохотнула та, уступая ей дорогу. – Худющая-то, вот и вопишь… Стучись завтра, голубцов наготовим!
Не наготовим. Эта мысль больно ударила по уходящей Уле, но она заставила себя не оборачиваться до самой своей двери. Невозможно отобрать у полыни ее жертву. Если будущему мертвецу суждено стать мертвецом прямо сегодня вечером, то остается лишь покориться выбору. И выпить коньяка.
Наталья тяжело топала вслед за Улей, продолжая что-то бубнить и даже не подозревая, что старуха Мойра уже тянется к нити ее жизни ржавыми ножницами. Что подсыпал ей в рюмку новоявленный супруг? Для чего? Или из праздной любви к смерти на брачном ложе?
Тошнота поднималась все выше. Но в этот раз она не была полынной, нет – абсолютно человеческая. Оставление в опасности, повлекшее за собой смерть. Кажется, так называлось Улино покорное бездействие в мире нормальных людей.
Знать, что человек погибнет, и ничего не сделать. Ждать, скорчившись в углу своей комнатушки. Прислушиваться к голосам за стеной. Так светило Уле провести эту бесконечную ночь. Мало ей было печалей и тяжелых мыслей об отце, так еще и смерть неповоротливой соседки добавилась к списку грядущих бед.
Ульяна зашла к себе, оставила выключенным свет и села прямо на пол в самом дальнем углу комнаты. По-хорошему, нужно было ложиться спать. Не читать оставшиеся записи Артема, не думать, не вспоминать. Спать. А утром выскользнуть из дома до того, как появятся полиция и врачи или кто там приедет по звонку безутешного вдовца.
– Да ты выпей, Наталья! – Мужской голос почти не глушила тонкая кладка стены. – От рюмочки ничего не будет, повеселеешь только! Выпей, тебе говорю!
Уля застонала, прижимая ладони к ушам. Заснуть она не успевала, а значит, придется прослушать всю сцену соседского радиоспектакля. Полынь как раз не передала ей звук. Сиди себе, накладывай дорожку голосов на картинки, которые так услужливо всплывают в памяти. Белые стены, белая мебель, этот чертов столик на кованых ножках. Откуда только у Натальи, настоящей медведицы, такая мебель?
– Да мне нельзя, Коленька, – смущенно гудела Наталья. – Я ж на таблеточках! Ни капельки в рот не беру. Как малой в больничке лежала два года, так всю жизнь и ни-ни. Врач мой, Станислав Васильевич, царствие ему небесное, и врачиха, Степанида Геннадьевна, так и говорили: нельзя тебе, Наталья, ни капельки. Нельзя! Таблеточки пей, будешь как все, нормальная. Вот я и пью. Три утром, три вечером. А коньяк нельзя, Коленька, нельзя…
– Ты их не слушай! – Он уже злился. – Ты меня слушай! Я тебе кто?
– Муж.
– Муж! Я здесь теперь хозяин. Ты меня прописала?
– Прописала.
– Значит, мое слово – указ! – Он говорил громко и медленно, словно с ребенком.
Большим ребенком, запертым в теле медлительной тетки. Ребенком, который всю жизнь сидел на таблетках. Три утром, три вечером. Чтобы быть нормальным, быть как все. Уля провела ладонью по лицу, пытаясь успокоиться.
– Это не мое дело, – шептала она. – Не мое дело. Не мое дело. Не. Мое. Дело.
– Нет, нельзя мне, Коленька. – Голос стал плаксивым, совсем детским, даже стены не скрывали его сломленной покорности. – Помру еще! Мне так сказал Станислав Васильевич: хоть на язычок попробовать возьмешь, и сразу припадок… Этот. Эпилептический, Коленька! Помру еще. Не надо…
– А я говорю, от рюмочки ничего не будет! Кто тебе муж – я или Станислав этот Васильевич, а?
– Ты.
– Ну так пей!
Уля представила, как дрожит большая рука Натальи, тянущаяся к рюмке. Как маленькие катышки коричневого платья трясутся вместе с ней. Как слеповато она щурит глаза, а в них уже плещется полынь. Эти же глаза смотрели на Улю в ванной. Жалея, сочувствуя, предлагая незатейливую помощь.
Уля и не помнила, как вскочила на ноги и рванула в коридор. Соседская дверь содрогнулась под ударами ее кулака. Послышался звон – рюмку с силой поставили на стол, раздались тяжелые шаги. Наталья открыла дверь и застыла на пороге. Глаза у нее были красные, будто их только что с силой терли, прогоняя слезы.
– Чего тебе? – недружелюбно буркнула она.
За широкой спиной уже маячил бородатый Николай. На Улю он смотрел зло и затравленно.
– Мне там… это… – Слова никак не желали находиться. – Надо по платежке спросить! – наконец нашлась Ульяна. – По свету. А то долг будет, отключат всем! Пойдемте, а?
Наталья потопталась на месте, оглянулась на мужа, подумала и вздохнула.
– Ну пойдем… А то ведь отключат, Коленька!
Николай за ее спиной что-то пробурчал, но спорить не решился. И Уля повела соседку к себе, старательно делая вид, что не обмирает от страха. Плотно закрыв дверь, она подошла к окну и только тогда посмотрела на Наталью.
– Ну, где платежка-то? – Соседка явно начинала нервничать. – Показывай.
– Послушайте. – Уля замолчала, собираясь с мыслями. – Ни в коем случае не пейте! – Слова сами сорвались с губ, вываливая правду без
