Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

так же, как трава за бабушкиным домом в деревне, где он был в последний раз в тридцать восьмом, и деревня называлась Осташково, и бабушка умерла в тридцать девятом, и дом, наверное, стоит, и трава, наверное, растёт, и никакого отношения это не имело к тому, что через два часа он поползёт через минное поле с щупом в руках.

В двадцать три ноль-ноль они вылезли из траншеи и поползли.

Глава 33. Два удара.

Пятнадцатого августа Василевский доложил: Кирпонос за восемнадцать дней продвинулся на двадцать семь километров. Четыре линии обороны прорваны, пятая — перед ним, по реке Каменка, южнее Апостолово. Клейст отводит организованно, потерь в окружении не допускает, каждый рубеж держит двое-трое суток и отходит ночью. Никополь — в восемнадцати километрах. Потери Кирпоноса — больше восьми тысяч убитыми, свыше двадцати тысяч ранеными. Семь стрелковых дивизий из двенадцати, участвующих в наступлении, потеряли от четверти до трети состава. Темп продвижения падает: первые десять километров прошли за три дня, последние десять — за восемь.

— Что Клейст? — спросил Сталин.

— Не допускает ошибок. Отходит на подготовленные рубежи, сокращает линию, высвобождает людей для уплотнения обороны. У него сейчас на участке прорыва плотнее, чем было до начала наступления, хотя он потерял территорию.

— А резервы у него есть?

— Ни одного. Всё, что было, в линии. Но Гальдер держит танковую дивизию в Бобруйске, на центральном участке. Если он решит, что юг важнее, — перебросит её к Клейсту. Это два-три дня марша. Через три дня Кирпонос упрётся в танки.

Василевский стоял у карты, карандаш в руке, и Сталин видел, что Василевский ведёт к чему-то, но не торопится, выкладывает фигуры по одной, как шахматист, который знает, что позиция выигрышная, но не хочет выглядеть самоуверенным.

— Если Гальдер перебросит дивизию на юг, — продолжил Василевский, — центральный участок оголится. Бобруйск — единственный оперативный резерв на всём фронте от Великих Лук до Кременчуга. Снять его — значит остаться без подушки безопасности на тысяче километров. Гальдер это понимает. Поэтому он не перебрасывает. Пока.

— Пока Кирпонос давит один, — продолжил Василевский. — Если давить начнут двое — Гальдеру придётся выбирать, куда бросить единственный резерв. И любой выбор будет неправильным, потому что двух дыр одним резервом не заткнёшь.

Сталин подошёл к карте. Палец прошёл от юга — Апостолово, Каменка, Никополь — к северу: Двина, Коневский плацдарм, четыре на три километра, удерживаемый с июня, мост грузоподъёмностью двадцать тонн, второй наведён в июле.

— А если Конев ударит на Двине одновременно? — сказал Сталин.

— Плацдарм на Двине, — подхватил Василевский. — Сейчас там стоят две дивизии, и против них — полторы немецких, 32-я пехотная и полк 253-й. Участок тихий с июня, немцы привыкли. Если усилить Конева тремя дивизиями из резерва Ставки и дать ему артиллерийскую дивизию прорыва, он может расширить плацдарм и ударить в юго-западном направлении — на Полоцк. Это фланг группы армий «Центр». Клюге будет вынужден просить помощь у Гальдера, и Гальдер окажется перед выбором: бобруйская дивизия идёт к Клейсту или к Клюге. Оба просят. Оба правы. Резерв один.

— В какие сроки это можно сделать?

— Три дивизии из резерва Ставки — перебросить за десять-двенадцать дней. Артиллерийская дивизия прорыва — формируется под Калинином, готовность — к первому сентября. Конев может начать в первых числах сентября.

— Кирпонос продержится до сентября?

— Продержится. Темп упал, но не до нуля. Он продолжает давить, Клейст продолжает отходить. К сентябрю Кирпонос будет в четырнадцати-пятнадцати километрах от Никополя. Не возьмёт, но будет достаточно близко, чтобы Гальдер нервничал.

Сталин молчал. Смотрел на карту. Два пальца: один — на Апостолово, другой — на Двине. Тысяча километров между ними. Одна танковая дивизия в Бобруйске, посередине.

— Три дивизии из резерва, — сказал он. — Какие.

— 14-я гвардейская, 51-я и 112-я стрелковые. Все три прошли переформирование, укомплектованы на восемьдесят пять-девяносто процентов. 14-я гвардейская — лучшая, боевой опыт с прошлой зимы.

— Если отдадим их Конёву, в резерве Ставки останется что?

— Две дивизии и танковая бригада. Мало. Но сейчас они стоят и ничего не делают, а на Двине могут решить дело.

Сталин отошёл от карты. Сел. Взял со стола промышленную сводку — привычка: перед большим решением он смотрел на цифры производства, как врач смотрит на пульс, чтобы убедиться, что организм выдержит операцию.

Танки: Челябинск, Т-34, июль — пятьдесят одна штука. Август, план — пятьдесят пять. Снаряды 76 мм: Горький, план — сто двадцать тысяч. Стрелковое: Ковров, Ижевск — план выполняется. Авиабензин: четыре танкера последнего конвоя, Архангельск разгрузил. Людские ресурсы: призыв 1924 года — триста тысяч, учебные лагеря в Сибири, готовность к отправке — октябрь.

Машина тянула. Не быстро, не легко, но тянула. Каждый месяц — чуть больше танков, чуть больше снарядов, чуть больше обученных людей. Немцы тоже производили, но их «чуть больше» было меньше, чем советское, и с каждым месяцем разница росла, и к зиме, если расчёты Вознесенского верны, превосходство по танкам будет полуторное, по артиллерии — двойное, по самолётам — не хватало, но хватало на прикрытие.

Вопрос был не в технике. Вопрос был в людях. Восемь тысяч двести убитых за восемнадцать дней на одном направлении. Если Конев начнёт — ещё столько же. К октябрю — шестнадцать тысяч убитых, сорок тысяч раненых, десять дивизий потеряют треть состава. Пополнение придёт в октябре — призыв двадцать четвёртого года, мальчики, которым летом исполнилось восемнадцать. Они закроют дыры. Но дыры — это не цифры, это люди, которых он не знал по имени и которые умирали за километры, которые он считал по карте.

Он не знал их имён. Но он знал цену.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Конёву — три дивизии. Артиллерийскую дивизию прорыва — первого сентября. Начало — не позже пятого. Кирпоносу — продолжать. Не гнать, но и не останавливаться. Давить ровно, чтобы Клейст не мог снять ни одного батальона для переброски на север.

— Понял, — сказал Василевский.

— И ещё. Конёв — по телефону. Сегодня вечером. Я хочу слышать, как он оценивает задачу. Не ваш доклад о Конёве — его собственный голос.

Василевский кивнул. Убрал карандаш. Собрал сводки. Не сложил в стопку — в папку, подписанную «Южный участок», и папка была уже толстой, в три пальца, потому что восемнадцать дней наступления — это восемнадцать сводок, восемнадцать карт, восемнадцать колонок потерь.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин, когда Василевский был уже у двери.

— Да.

— Гальдер поймёт.

— Поймёт.

— Он увидит, что мы бьём на двух направлениях, и поймёт, что резерв нужно делить. И примет решение. Какое — мы