— Экий ты, паря, робкий! Нешто ты мертвяков не видел, чтоб так орать?
— Да за ногу же, говорят тебе! За ногу цапнул! — осадил бойкого рассудительный Творя. — А где это видано, чтоб мертвяк цапался? Испугаешься!
Мужики опять призадумались. Притихли, настороженно поглядывая на темнеющий у берега челн, где притаился цапающий мертвяк. Живых мертвецов никто из родичей еще не встречал, но слышали про них все, разумеется. Теперь стало понятно, почему и челн не такой, как у всех, и чернота его какая-то особая, стерегущая… Ждет мертвяк, притаился, подманивает к себе…
Самые робкие начали понемногу, по шажку отходить к костру. Кто посмелей, взялись за остроги, вымазанные рыбьими потрохами, но наступать не спешили. Переглядывались.
Срубить подлиннее жердину, столкнуть его в реку, что ли, откуда пришел? Пусть плывет отсюда подальше, пока беды не случилось… Или поглядеть все-таки, кто там? Любопытно, конечно, но, обратно сказать, боязно все-таки… А ну как кинется изнутри? Как начнет шкуру на ремни драть! Что тогда?
Впрочем, пока возились, короткая ночь окончательно сошла на нет. Серый рассвет уже прояснил небо, проявил и реку, и кустистый берег, и лица родичей, застывшие в ожидание и опаске. Кто-то, Ятя, кажется, вдруг вспомнил, что у упырей, поселяющихся в телах после смерти, при белом свете силы никакой нет. Это они во тьме горазды вытягивать дух и кровь из живых, а при свете — нет, при свете вся их черная сила тает, как снег на весеннем солнце…
Это известие приободрило. Решили глянуть, раз так. Выставив перед собой остроги, подступили к загадочному челну. Оттуда никто не кинулся.
Осмелев окончательно, заглянули внутрь.
Там действительно нашли человека. Потрогали — не мертвый, хотя и живым его с трудом можно было назвать. Худющий, высохший, как поваленное ветром дерево, он уже и говорить не мог, только моргал и сипел чуть слышно. Руки и ноги у него были связаны конопляной веревкой, хитро заведенной за спину, чтоб сам освободится не смог…
— Велень, чтоб тебе подавиться поганой костью! — раздался вдруг истошный крик князя Кутри.
— Ась?!
— Кто за рыбой следил?!
— Так я же…
— А где рыба?!
— Так горит же!
— А что ж ты стоишь!
— Так бегу же, бегу…
Весеня, стоявший теперь рядом с князем, опять вздрогнул от громового крика. Ошалело повел головой, разобрался, в чем дело, сплюнул со злости, вовремя подставив ладонь, чтоб не обидеть плевком Сырую Мать-землю.
От костра прогоркло несло сожженной рыбой.
— Вот и поели рыбки от пуза до низа… — горестно выдохнул плотный, плечистый Творя-коваль, всегда, как лесной хряк, ищущий, чего пожевать.
3
Найденного на реке человека родичи перенесли в общую избу, что, по обычаю, ставится посреди каждого села. И этой избе ночевали случайные гости рода, холодными зимними вечерами собирались на толковище старшие. Духи предков, прилетавшие навестить живых родичей, тоже находили здесь кров и стол, который всегда должен их ждать, чтоб умершие не подумали нехорошего о потомках.
Бабы ухаживали за найденышем, но думали, что не выживет. Очень был истощен и, похоже, сам себя не помнил. Откроет глаза, скажет несколько слов на непонятном квакающем языке, посмотрит вокруг темными глазами с диковинной синевы белком и опять провалится в забытье. Лицо у него было острое, резкое, нос — горбатым вороньим клювом, скулы выпуклые, глаза глубоко провалились в глазницы. Кожа смуглая, словно копченая, борода и усы растут не прямо, как у людей, а мелкими кольцами. Южных кровей, решили родичи из бывалых. Там, где Хорс-солнце жаркое, как огонь, живут такие смуглые, курчавые люди. Далеко, видно, ушел от своих земель, соглашались все. Но кто такой, как оказался связанным в пустом челне, оставалось загадкой.
Кутря послал человека к талам, у них спросить. От них приходили двое, мрачный, коренастый богатырь Яши и знаменитый охотник Музга, щуплый, как недомерок, но быстрый и неутомимый на ногу. Они сидели около пришлого, смотрели долго, тыкали в него пальцами, цокали языками и чесались под блохастыми шкурами, из которых шили себе одежу. Холстов талские бабы не ткали, одежу шили из того, что в лесу добывали. Ленивые, наверно…
Охотники-талагайцы весь день рассматривали найденыша, потели в шкурах на земляном полу общей избы. К вечеру переглянулись значительно, сказали — нет, не знаем такого. Потом ушли, не прощаясь.
Постоянно сталкиваясь с талами, поличи мало-помалу научились понимать простой язык этих малорослых людей, привыкли к их обстоятельной неторопливости. Но охотники вообще больше ничего не сказали. Гостить не стали, и от угощения отказались, и даже пива не захотели, от которого их, бывало, за уши не оттащишь. Вышли за село и плевались, поворотясь назад, рассказали Кутре и старейшинам ребятишки, побежавшие вслед за ними.
Это была плохая примета. Что-то переменились талы в последнее время, словно озлобились…
Еще одна забота, почему так? Может, это южный пришелец привел за собой злобных переругов из Нижнего мира, всюду сеющих семена свар, дающих потом кровяные всходы? — судили-рядили родичи. Кто его знает, кто он такой, за что был связан кем-то в верховьях? Черных колдунов так связывают, чтоб ни рукой, ни ногой шевельнуть не смог, не вызвал себе на подмогу темную силу, неожиданно вспомнил Зеленя-старейшина. Остальные начали вспоминать, кто что слышал про темных колдунов, что прячутся на черных капищах по самым глухим местам.
И совсем напугали сами себя. Вот поправится найденыш, боялись родичи, как обернется одноглазым великаном Верлиокой. Нос-то вон уже великанский, а ну как и остальное такое же отрастет? Как начнет скакать по селам болотной жабой, пробовать на клык живое мясо, не обрадуешься! Или воспрянет крылатым аспидом, сверху начнет палить села, изрыгая огонь из пасти!
По-хорошему, надо бы его прирезать, пока не пришел в силу и ум, теребили старики бороды. Или отдать реке обратно, пусть несет дальше. Но как это сделать? А вдруг напраслина, вдруг не черный человек, не великан и не змей-аспид? Издавна повелось, если честный гость прибивается к роду, ни в чем не должно быть ему обиды. Иначе отвечать придется пред самим Стрибогом, покровительствующим тем, кто бродит по Сырой Матери, подобно ветрам, которыми тот повелевает. Стрибог — игривый-игривый, а когда разгневается — камни выворачивает из своих гнезд и могучие деревья пригибает ниже травы.
Сунулись было к Сельге-видящей за советом, но та готовилась к свиданию с богами. После каждой весны, накануне праздника Купалы — бога, приводящего за собой новый, следующий год, Сельга всегда ходила в тайное место, где разговаривала с высшими, богами и духами. Советовалась о том, что тревожило родичей и спрашивала у богов о грядущем. Волхвовала по-своему, по-женски, понимали нее. Но раз боги ей отвечали, значит, принимали ее бабье волхвование.
