Она обратила внимание на слова мужа «несчастный, как все мы» и вспомнила их. И вот теперь, уже после процесса, на котором фамилия «Кондратьев» упоминалась несколько раз, в тюремной камере, вечером, Плевицкая, будучи очень суеверной, корила себя за то, что не доверилась своим ощущениям и не остерегла по-настоящему мужа — не отвела от их семьи беду. Сейчас она знала, что еду эту принес Кондратьев, с него все началось.
На какое-то короткое мгновение к Плевицкой пришло успокоение, родилась надежда на то, что суд вроде бы и не окончен. Она обратится к высшим властям Франции, к президенту, Филоненко найдет самые нужные и самые важные слова о ее невинности, и все поверят им, двери тюрьмы откроются, к ней вернется прежняя спокойная жизнь, возобновятся гастроли. Повсюду ее приезду будут рады. Зрительские симпатии, аплодисменты, цветы, — как в прежние годы — в каждой стране, в каждом концертном зале... Ее ждут люди. Они благодарны, они счастливы. Арестантке даже показалось, она видит толпу ожидающих зрителей. Показалось, она слышит сильный запах так любимых ею роз...
И тут же настроение Плевицкой отчего-то резко переменилось. Навалилась у стал ось, страх, охватило чувство безнадежности. Она пропала. Она осуждена навек — в этих тюремных стенах, как в могиле. Ее и похоронят тут безлюдно и никто не узнает, где ее могила, никто не придет помолиться за нее и положить хоть один цветочек... Ей захотелось бежать. Бежать, куда угодно, — вдоль по дороге, по аллее, обсаженной березами, у которых переплелись ветви верхушек, образуя как бы шатер; по улице, наперекор потоку машин и автобусов. Она вскочила с постели и заметалась по камере, охватив себя руками. Форменная паника овладела ею.
— Тихо, падаль! — крикула зло одна из сокамерниц и кинула в нее сабо.
Она затихла, как будто заснула, продолжая думать о том, что покатилась ее жизнь под гору, что ничего уже не изменится: это не в силах сделать ни она и никто другой. Да и нет возле нее такого человека, который смог бы и захотел сделать что-то для ее спасения, для облегчения ее участи. Двадцать лет... Двадцать лет — и окончена жизнь. Она выйдет из тюрьмы (если выйдет, если доживет!) глубокой старухой...
Утром следующего дня приехал в тюрьму Филоненко. Адвокат не узнал своей подзащитной: перед ним была незнакомая, тяжело больная женщина. Серо-зеленое, опавшее лицо, черные круги под потухшими глазами, глубокие скорбные складки в углах рта, желтая, стеариновая кожа, повисшая под скулами и на шее, болтающаяся, точно гребень индюка. Усталая, измученная, опустошенная... У нее не хватило сил встать и протянуть руку. И слова она произносила тихо и невятно, виновато улыбаясь и лишь иногда поднимая плечи, как бы говоря: «простите, простите, я не могу ничего больше...»
Адвокат привез кассационную жалобу. Плевицкая, не читая, подписала ее. На время действия кассации приостанавливалось исполнение приговора. Поэтому осужденную не переодели в арестантское платье — мешкообразную юбку, кофту из грубого сукна и белый полотняный чепчик. Несколько месяцев она оставалась и в прежней камере — до решения кассационного суда. Если приговор будет кассирован, Плевицкую должны будут передать новому суду присяжных, в другом департаменте. Если приговор останется в силе, переведут в Агепо, в женскую каторжную тюрьму. Тогда остается лишь маловероятная надежда на помилование или сокращение срока каторги президентом республики...
Надежды, надежды!.. 7 апреля 1934 года Плевицкая покинула, наконец, парижскую тюрьму «Птиит рокет», где провела почти полтора года, обжилась среди заключенных, надзирательниц, монашенок, относившихся к ней с определенными симпатиями. В камерах даже собрали для нее 150 франков, на которые ей купили пару туфель и провизию на дорогу... От посетившего ее Филоненко она узнала об отклонении кассации и вступлении приговора в силу. Известие поразило ее. Она рухнула на койку и проплакала весь день и ночь...
Было составлено от имени Плевицкой прошение о помиловании и подано министру юстиции Марщандо. В прошении, между прочим, говорилось: «Плевицкая — искупительная жертва. Она заплатила за преступную деятельность некоторых иностранных организаций во Франции и вновь и вновь твердит о своей полной невиновности. Осужденная убеждена, что след ее мужа рано или поздно отыщется, он даст о себе знать, и тогда все обвинения против нее спадут, как осенние листья с некогда пышной кроны дерева...»
Плевицкая не скрывала, что путешествие из Парижав каторжную тюрьму в фургоне для заключенных, разделенным на крошечные зарешеченные кабинки, очень пугает ее.
«Боюсь, запрут меня там и останусь я одна в этой клетушке на всю жизнь», — говорила она тюремщикам...
«Путешествие» Плевицкой началось. Первый этап — поездка из «Птит Рокет» в тюрьму Фрэн под Парижем, где собирали партию заключенных для отправки дальше. Либо в Ренн, либо в Агепо. Плевицкая бродит по камере в арестантском платье и котиковом манто. Она очень страдает: не может исповедываться, ибо в «Птит Рокет» нет русского священника...
В виде исключения, по приказу министра внутренних дел, Плевицкой разрешено свидание с адвокатом. Эта небольшая задержка позволила ей избежать отправки с партией в Ренн. Плевицкая получает направление в тюрьму Фрэн — всего в 15 километрах от Парижа — целый тюремный городок, окруженный высокой каменной стеной. Следует миновать одни ворота, другие. Возле третьих показать разрешение монахине. Слева от стены расположены дома тюремного персонала. Справа — большие корпуса для заключенных, больница, колония малолетних и даже ясли для детей арестованных. Миновав ворота, заключенный попадал в небольшую приемную. Стол и два стула, табуретка для арестанта, голые стены — вот их обстановка.
— Голубчик вы мой, — «обращается к Филоненко с рыданием в голосе Плевицкая. — Ангел! Спасибо, что не забыли меня, несчастную. Гляди, старухой стала я в этом Фрэне. — Полосатое платье арестантки, из-под которого торчит рубаха из грубой холстины, чепец на голове, толстые чулки и сабо и впрямь старят ее чуть не на два десятка лет.
Адвокат рассказывает ей о посещении министра юстиции — он просил о возможности замены одиночного заключения на общую камеру. Есть надежда.
— Буду за вас денно и нощно молиться, — говорит Плевицкая. — Снизошли до меня, спасибо. А еще спасибо митрополиту Евлогию: батюшку прислал, чтобы меня исповедовать. Очень утешил меня батюшка... У меня же и гроша нет. Вот и кофе пью без сахара, хлебушком закусываю. Беда — кофе мне пить нельзя: сердцебиение начинается. Кофе да кофе, а чая нет. Одно осталось развлечение — пятнадцатиминутная прогулка во дворе. Встаем в шесть сорок пять. В мастерской клеим разную картонную мелочь за два франка в день. А у меня б тысяч судебных издержек, остается франк, из которого половина — на мое тюремное содержание... Я знаю: никогда не выйду отсюда и мужа — Колечку — никогда не увижу. Сердце у меня часто болит, особо если в карете куда везут, разделенной на клетки. Тут не быть мне живой, знаю. Просьба у меня: вы можете передать письмо госпоже Миллер?
— Нет, таких прав у нас нет, — решительно отказывается Филоненко.
— Тогда скажите ей, что я страдаю за нее, что думаю о ней. Она прекрасный человек. Пусть простит меня. Пусть поможет в моем горе и присоединится к просьбе о помиловании. Земно ей за это кланяюсь...
Надежда Васильевна, стоя на пороге приемной, провожает гостя. Медленно закрываются двери. Треск ворот... вторых... первых.
Вскоре, по слухам, Плевицкую перевозят в Ренн.
Несмотря на все усилия адвокатов и даже на просьбу Наталии Николаевны Миллер, обратившейся к министру юстиции с мольбой о смягчении участи Плевицкой, условия содержания ее в тюрьме Ренна не изменились. Каторга оставалась каторгой — с выговорами, денежными штрафами, лишением права пользоваться кантиной (магазином), смирительной рубахой и карцером в виде наказания, запрещением часовой прогулки и переписки на два-три месяца. Небольшая порция масла, сыра, 800 граммов хлеба и тарелка бараньего рагу, два раза по кусочку сушеного мяса в неделю — вот и весь рацион осужденной.
Через три года в Ренне Плевицкая умирает. По другим данным, ее расстреляли гитлеровцы, оккупировавшие Париж, север Франции и не пожелавшие разбираться с каждым из особо опасных преступников.
Так ушла из жизни великая русская актриса. Совсем недавно — уже в 1990 году — по документам стало совершенно ясно, что Плевицкая давно была платным агентом НКВД так же, как и ее муж, генерал Скоблин.
Настоящая актриса, она сыграла свою роль до конца, может быть, и сама поверив, что была невиновна в преступлении. Да и считался ли в те годы преступлением любой способ борьбы против «врагов народа», какими были объявлены белые российские генералы?..
Глава шестнадцатая. ГЕНЕРАЛ МИЛЛЕР И ЕГО ПРОТИВНИКИ
1
Поезд шел на Гавр. Шаброль решил, что там, в огромном порту, за ним следить будет труднее, а в том, что следить за ним будут, он не сомневался. То, что он не увидел никого из тех, кого можно было принять за преследователей, ни о чем еще не говорило: таких, как он, родное ведомство не выпускает из виду; быть может, даже «Профессор» не знал того, кто наблюдает и за ним, и за подчиненными ему людьми...
