Было оглашено письмо вдовы генерала Кутепова, присланное из Югославии в адрес суда. Лидия Давыдовна писала: она, де, не знает, участвовали ли Скоблин и Плевицкая в похищении ее мужа. Но когда она жила у сестры в Риге, Плевцкая и Скоблин приезжали туда и вели себя весьма странно — неоднократно доказывали, что Миллер стар и должен отказаться от руководства РОВСом. После похищения ее мужа семь лет назад Плевицкая каждый день бывала у нее в доме и все уверяла ее, что Александр Павлович жив. Когда Надежду Васильевну спрашивали, на чем основана ее твердая вера, она отвечала, что видела это во сне и ничуть не сомневается.
Председательствующий просит подсудимую прокомментировать это письмо.
Плевицкая: «Я не могу сказать, с кем Скоблин мог встречаться в Риге. Он постоянно был со мной. К Кутеповой я приходила для того, чтобы вместе с ней поплакать, вспомнить дорогого Александра Павловича и погоревать вместе. Наше пребывание в Риге не было связано с политикой, в которой я, — как уже не раз говорила здесь, — ничего не понимаю».
Показания дает эксперт Блюменфельд. Ему удалось расшифровать переписку мужа и жены Скоблиных при помощи зеленой Библии. Он заявляет, что переписка не дает никаких серьезных обвинений против генерала и актрисы. В письме, правда, есть утверждения, что Миллер стал стар и его надо заменить другим лицом. Филоненко возражает: уже давно доказано, что зеленая Библия не служила шифром — это не подлежит сомнению. Блюменфельд рассказывает о всех своих впечатлениях после ознакомления с перепиской:
«Плевицкая чрезвычайно умная женщина, отлично понимающая все, что вокруг нее происходит, быстро схватывающая суть любого вопроса», — заявляет он.
Плевицкая: «Я все понимаю и рада, когда мне делают комплименты. Я — умная, но не подлая. Ум у меня не злой и никакого зла я никогда никому не причиняла».
Основатель газеты «Единый фронт» Павлов на вопрос председателя о профессии под смех зала отвечает: «Эмигрант. Высланный из России... Затем из Болгарии... Теперь — из Франции».
Комиссар Рош оправдывается: «У меня были о вас крайне неблагоприятные полицейские сведения».
Свидетель протестует против попытки изобразить на суде всех русских эмигрантов темными личностями, оклеветать их. Филоненко подчеркивает: теперь доказано» что против Павлова были выдвинуты обвинения, оказавшиеся после проверки неосновательными. Что касается показаний госпожи Годи, нет сомнений, и они построены лишь на собственных фантастических предположениях, без учета реальных фактов.
Допрашивается бывший контрразведчик ротмистр Баранов, работающий ныне ночным сторожем. Он заявляет, что в 1919 году подсудимая была в очень хороших отношениях с большевистским комиссаром Шульгой и комендантом Домбровским, известным своей жестокостью.
На вопрос председательствующего Плевицкая объясняет: «Я их, действительно, знала, но дружбы с ними никогда у меня не было. После того как французы покинули Одессу, меня вместе с актрисой РощинойИнсаровой выбросили из гостиницы, где мы жили. Я пошла к Домбровскому и он приказал дать ей квартиру. Вот и все!»
8
Предедатель интересуется его профессией.
Алексинский: Я — русский литератор, пишущий на французском языке. Я являюсь лидером русской социал-демократии и играю — могу сказать без излишней скромности — руководящую роль в русской демократии. Суд может убедиться в этом путем опроса моих коллег, который я могу назвать тотчас же.
Председатель, прервав свидетеля, решительно говорит, что все высказанное Алексинским не имеет отношения к делу, он предлагает сторонам задавать вопросы свидетелю.
Филоненко: Знает ли господин Алексинский, что Надежда Васильевна Плевицкая неграмотна?
Алексинский: Не неграмотна, господа судьи. Но делает по 10-12 ошибок в каждой фразе.
Допрос свидетелей заканчивается. Объявляется очередной часовой перерыв. По возобновлении судебного заседания наплыв публики настолько увеличивается, что уже через полчаса приходится закрыть двери. Жандармы, несшие охрану, получают строжайший приказ никого не впускать. Тут же произошел и любопытный комический эпизод, ибо охранники, не знающие в лицо Председателя, отказали ему в праве прохода внутрь помещения. Председателю пришлось долго убеждать жандармов, что дело без него слушаться не может, но его гневные возгласы ничего не дали. Пришлось вызвать жандармского офицера, который и провел Председателя в зал. Судебное заседание началось с опозданием. Председатель, заняв свое место, с облегчением заявил об окончании судебного следствия и предоставил слово защитникам.
Адвокат Стрельников — в мантии, плотный и крепко сбитый, с большим перстнем на левой руке, который он часто крутил, — неожиданно... отказался от слова, заявив, что, будучи в недалеком прошлом белым офицером, сомневается в том, что сможет быть достаточно объективным в данном деле. Однако он обязан подчеркнуть: белая армия России всегда была боевой частью союзных армий, совместно проливающей кровь в течение долгих лет мировой и гражданской войны. Он сел, уронив пухлое лицо на руки и задумался, словно забыв даже то, где находится. Его речь без сомнения произвела впечатление на собравшихся.
Вслед за ним слово получает присяжный поверенный Филоненко. Он поднимается — коренастый и самоуверенный, — стоит, твердо и широко расставив ноги. Его речь, проникнутая гневом, направлена в первую очередь против представителей следствия, которых он обвинял в безобразном поведении всего расследования. «Ни у кого нет доказательств вины той, которую судят, а пока содержат в тяжких тюремных условиях, подвергая бесчисленным допросам и моральным мучениям», — говорит он.
Слушая речи русских юристов и французских представителей судебных властей, которые ей переводил Цапкин, Плевицкая сидит согнувшись, прикрыв лицо левой рукой в черной лайковой перчатке, как будто только сейчас впервые поняв, что ей угрожает.
Конец своей речи Филоненко обратил целиком к присяжным. В ней имелся излишний пафос и уверенность, которую многократно подчеркивала его поза, но следует признать, что выступление русского адвоката, пожалуй, сильно подействовало на чувства собравшихся в зале. Только присяжные реагировали на нее вяло. По их бестрастным лицам и одинаково усталым позам трудно было предположить, куда направлены мысли, что у каждого на уме, и к какому выводу он склоняется. Опытный защитник, перестраиваясь на ходу и меняя тональность выступления, стал обращаться исключительно к присяжным с еще большим пафосом и напором.
«Какая ужасная драма развивается здесь, перед вами, господа присяжные! — восклицал он. — Какая ужасная драма разъединила этих женщин! Какой ужасный секрет таится в голове подсудимой, бледное лицо которой говорит яснее любых слов покаяния. Я хочу вновь и вновь подчеркнуть, господа присяжные, что в нынешнем процессе речь идет не столько о похищении светлой памяти генерала Миллера, не только об очищении его имени от всевозможных нападок, но и о чести всей русской эмиграции во Франции. Плевицкая, по моему глубокому убеждению, не виновна в покушениях на видных деятелей русской эмиграции — в вызове за пределы страны Миллера, в похищении генерала Кутепова. Известная русская актриса — слабая женщина, господа. Это доказывает отсутствие фактов у следствия или неверное их толкование. Обратите внимание хотя бы на первый. Плевицкая спокойно выбирала себе платье в то время, когда ее муж Скоблин предавал Миллера, и она знает об этом?»
Филоненко подробно останавливается на ошибочном толковании действий Скоблина и Плевицкой в день похищения, анализирует не получивший достаточного подтверждения тот факт, что они не остановились на вилле, а внезапно вернулись в город, чтобы переночевать в одном из отелей. Следствие уверяет: их тянуло на место преступления, как тянет каждого преступника туда, где он осуществил свою злую роль и совершил тяжкое правонарушение. Но факты, где факты, господа?!. Следователь Рош всеми силами поддерживает версию, что Скоблин и Плевицкая еще задолго до похищения генерала Кутепова, являлись опытными, хорошо оплачиваемыми агентами Москвы. Отсюда, мол, и обилие денег, позволяющее покупать одно за другим — и виллу, и автомашины, и придерживаться того образа жизни, который они широко демонстрировали. После похищения Кутепова их материальное положение еще более улучшилось, а Плевицкая, де, не смогла дать правдоподобное объяснение этому. Утверждается, что русская актриса все великолепно знала и всецело руководила мужем, получала и отправляла шифрованные им письма, хотя на суде она предстала перед всеми малограмотной, ограниченной, с трудом оценивающей все происходящее. Значит, опять голословное утверждение. Этого мало, чтобы решать судьбу человека...
Слово получает Марш. Обращаясь к Плевицкой, комиссар патетически восклицает: «Есть еще время, мадам Плевицкая, сказать правду. Скажите, что вы сделали с генералом Миллером? Вас умоляют об этом вдова и его сын».
