Между прочим, это ведь могли быть и Юлькины мальчишки: предположив такой вариант, Ливанов захихикал вслух. Впервые за все время он вспомнил о Юльке, а ведь уже вечер почти, свинство с моей стороны подбросить ей ребенка практически на весь день. Ладно, наше солнышко еще никого особенно не напрягало, а с Юлькой они по-любому найдут общий язык не хуже, чем с ее дочкой, разница там, насколько он успел заметить, небольшая. Он с улыбкой припомнил Юлькин утренний закос под гламурную мать семейства в халатике и с журналом на коленях, а затем, по цепочке, и ее более утренний закос на балконе — и рассмеялся уже по-настоящему. До чего же она все-таки хорошая и смешная, неисправимая, вечная девчонка, при всех ее детях, мужьях, работах и творческих планах…
Тут она и вышла ему навстречу. Вот так взяла и показалась из-за ствола сосны на тропинке в росистой клюкве.
— Юлька?..
— Привет, — отозвалась как ни в чем не бывало. — Ты уже? А то мы ждали-ждали, не дождались и двинули тебя встречать. Девочки! — обернувшись, позвала через плечо. — Где вы там, мы его нашли наконец-то!
— Все ты врешь, — сказал Ливанов. — Ты к своим пацанам ходила. Как они тут?
— Нормально, — кивнула она. — Ты же видишь, Сандормох пока стоит. Кстати, что у тебя с футболкой? С утра вроде белая была.
Футболку Оля честно замачивала (до) и пыталась отстирать (после), но бледно-лиловые разводы, напоминающие моря на старинной карте, остались там, видимо, навечно. К тому же ткань до сих пор была сыровата, не мог же он, в самом деле, остаться ночевать, как, видимо, задумывалось — с небольшой, но живучей надеждой.
Юлька смотрела на него и хохотала, искристо и самозабвенно, без единого звука. Все она знала, а если и не знала о чем-то, то уж точно догадалась, восстановила по фрагментам: и теперь вот обсмеивала, потому что единственно такой реакции оно и стоило, все вместе взятое, начиная от так называемой «творческой встречи» и до всего, что случилось потом. И она была права. Ни вины, ни сожаления, ни тем более ностальгии оно не заслуживало — только смех. Ливанов уже совсем было обнял ее и закружил с хохотом, но тут подбежали девочки.
Лилька повисла у него на шее, коротко, ритуально: у них с подружкой имелись свои, куда более интересные и важные дела, по которым они и умчались тут же, держась за руки, растворясь в светлых соловецких сумерках. Ливанов и Юлька пошли следом по тропинке, извилисто и прихотливо — на самом деле никто не любит прямых путей — спускающейся к морю.
— Что Лилька? — спросил он. — Не довела тебя? А то ведь она может, если хочет, чертенок.
Юлька со смехом замахала руками:
— Да ты что! Какое там довела. Девочка же.
— Это да. Не представляю, как бы я справлялся с тремя мальчишками. Так ты их видела? Расскажи. Как им в Сандормохе, нравится?
Она пожала плечами:
— Хорошую вещь лагерем не назовут, я сразу подозревала. Но ничего. Я тут навела шороху! Мишку с Костиком хотели завтра на экскурсию не брать, представляешь?! За какое-то там нарушение дисциплины.
— Какое? — осторожно поинтересовался Ливанов.
— Пофиг! Я бабло за путевки платила? Ну и вот. А за дисциплину пускай вожатые отвечают с надзирателями. И вообще, я детей привезла отдыхать, а не маршировать строем. Ну допустим, я понимаю, в этой стране иначе как строем никто никуда не марширует. Но мои сыновья…
— Выросли в свободной стране, — скороговоркой закончил Ливанов и, судя по ее удивленному взгляду, угадал, попал в точку.
— Ты издеваешься, — после паузы тихо сказала Юлька. — Вы всегда издеваетесь, потому что иначе вам тут было бы вообще тошно и невыносимо жить. Я не говорю, что вы завидуете. И не считаю, как некоторые, будто в этой стране и сейчас процветает тотальная слежка, доносы, репрессии и прочие исторические Соловки. Но, скажи, если бы не было нас, забавной такой Банановой республики, с нашим бардаком и развалом, которые играют на профанацию самой идеи свободы в целом — то как бы вы тогда?..
— Мы бы что-нибудь придумали, — отозвался Ливанов. — В чем огромнейшая удача этой страны, я даже не знаю, почему и за что ей такое — ее всегда есть кому выдумать. Хотя казалось бы. Но у нас во все времена, включая самые жесткие и неприятные, таки хватало творческих сил. А ты говоришь — свобода. Она же у вас растворяет все живое и творческое, как кислота. Когда все можно, ничего не получается. У вас вон даже литературы нет уже.
— Есть!
— Перестань, сама рассказывала. Ты-то книги читаешь?
— У меня времени нет, а так…
— И ни у кого нет, кроме горстки городских сумасшедших в провинции. Потому что никому оно не надо. У вас вместо литературы свобода, вы ею и развлекаетесь, и удовлетворяете высокие духовные потребности, в общем, весь спектр. Очень удобно. Только совершенно бесплодно на перспективу.
— Неправда, — Юлька мотнула головой, как упрямая лошадка. — И ты сам знаешь, что неправда. Переворачиваешь все с ног на голову. На книги в нашей стране просто у одних нет времени, а у других денег. Такая жизнь, вернее, выживание, полное экстрима. А про нашу свободу, если хочешь знать, мы вообще давно уже забыли, мы про нее не думаем, как и про счастье, ты сам говорил, — тут она слегка покраснела, припомнив, видимо, некоторые обстоятельства того разговора. — Это вам она по-прежнему колет глаза. Потому что… ну ты понимаешь.
— Да, — кивнул Ливанов, — потому что вы вообще живете быстрее и намного поверхностнее. А мы склонны зацикливаться на таких вещах, копаться глубоко и со вкусом. Чужая свобода, чужое счастье и наше родное глобальное потепление. Все это мы придумываем, Юлька. Мы просто не умеем по-другому. Идем, хочу показать тебе одну вещь.
Тропинка опять вильнула, и они вышли к морю. Солнце, еще желтое, но уже пригасшее, словно круглый фонарный плафон, висело невысоко, но и не очень низко, посреди небесного задника с зеленоватым отливом. Отблески на море рассеялись широко и крапчато, не фокусируясь пока в дорожку. Песок был сероватый, влажный, с цепочками заячьих и детских следов. Лилька и Марьяна сидели на корточках вдалеке, почти у самой воды, что-то они там строили из камешков и песка, склонившись и подметая пляж кончиками косичек. Тени от обеих протянулись наискосок, длинные и полупрозрачные.
Ливанов повел Юльку в обход пляжа, к валунам, с этой стороны живописно наползавшим друг на друга перед решеткой, чьи несколько пролетов выступали дальше в море, надежно огораживая лагерь. Валуны были настоящие, природные, они громоздились тут всегда, сколько он помнил это место. Сам же пляж насыпали позже и досыпали регулярно каждый год ранней весной, перед началом сезона, отвоевывая назад территорию, съеденную кратковременными, но жестокими зимними штормами. И не только.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
