– А перед тем?
– По полевой артиллерии и при артиллерийском департаменте, ваше императорское величество.
– Начали службу?
– По гвардейской артиллерии.
– Когда вы вышли из гвардии?
– В 1816 году.
– Вместе служили, но не припомню. Мне вас рекомендовали, и я очень рад, что могу теперь с вами покороче познакомиться. Я полагаю, что вам известны обстоятельства, по которым я счел нужным переменить в Симбирске губернатора Загряжского.[431] Я им был, впрочем, доволен, но он занемог, – политически, разумеется! (Государь улыбнулся.) У него вышли какие-то дрязги с губернским предводителем князем Баратаевым.[432] Личности, о которых я и знать бы не хотел. Они могли между собой разведаться, как им было бы угодно. Мы бы сквозь пальцы посмотрели бы на это, но, к несчастью и моему неудовольствию, вмешалось тут дворянство – симбирское дворянство! Я не скажу, чтобы ими я был бы недоволен совершенно! Оно готово на все и много делает полезного, но на этот раз поступило крайне неосмотрительно, вмешавшись не в свое дело. До той минуты, когда я назначил вас в Симбирск губернатором, оно в Загряжском должно было знать своего прямого и настоящего начальника. Загряжский не умел поддержать звания своего как следует. Теперь вашему превосходительству предстоит труд поставить звание сие на ту точку, с которой оному не следовало спускаться. Я уверен вполне, что вы оправдаете мою к вам доверенность! Теперь о другом: в Симбирске около трехсот тысяч казенных крестьян по воле моей обращаются в удел. Дело новое и обширное. Это делается к собственному их благополучию, но, как в деле новом, конечно, могут встретиться разные недоразумения, а более всего толки, несообразные с делом. Я возлагаю в особенности на вас обратить все ваше внимание на сей предмет. Я получил от графа Протасова[433] донесение, что переверстка идет без затруднения…
– …Я читал донесение графа Протасова, – сказал я.
– …И так хорошо, – продолжал государь начатую речь, несмотря на мой неуместный перерыв, – что крестьяне даже просили дозволения служить молебен за их обращение в удел. Так и быть должно! Это делается собственно к добру их! Мне остается присовокупить, что я вверяю вам спокойствие более чем миллиона людей, а на этом спокойствии основано мое собственное. Вы будете ценить это, я вполне уверен в том!..
Потом государь, обратясь к Гоноропуло, приветствовал его – что он уже давно знаком с ним, но что в настоящую минуту он должен ему напомнить, что в Белосток назначил его губернатором по представлению князя Долгорукого (тамошнего генерал-губернатора).[434] Тут глаза государя заблистали, стан выпрямился, и он, возвыся голос, сказал:
– Мне нечего тебя учить, как следует обращаться с поляками. Долгорукий тебе живой пример. Имей на руках железные рукавицы! К тебе они полезут в душу, будут изгибаться, кланяться, но помни мои слова: поляк – всегда поляк: не помнит благодеяний и даже не чувствует их! Он будет виться змеей у ног твоих, будет лизать их, пока не доберется до шеи – а там задушит тебя! Повторяю опять: держи ухо остро!..
И потом, с прежним ласковым взглядом обратясь ко мне, спросил:
– Скоро вы располагаете ехать? На ответ мой, что дня через два, прибавил: – Чем скорее, тем лучше! Желаю вам хорошего пути. А с тобой, – продолжал государь, обратясь к Гоноропуло, – еще увидимся – не прощаюсь.
Когда же мы оба вышли из кабинета, то государь, сделав шага два в следующий покой, изволил сказать:
– Прощайте, ваше превосходительство, желаю вам счастливого пути и исполнения ваших желаний! Уверен, что они совершенно согласны с моими. Прощайте!..
Не умею выразить, с каким духом я приступил к сей первой аудиенции и с каким вышел из оной! До прибытия моего во дворец я все еще размышлял и готовил себя как предстать пред государем, но, войдя я ничего, не видел, кроме благосклонного взора царева и его милости, забывшись даже до того, что в одном месте прервал речь его. Выйдя из кабинета, я чувствовал, что не было такой жертвы, которую я не был бы в готовности принести для исполнения священной воли его.[435]
Из дворца поехал я прямо к Танееву, с которым я был уже знаком прежде, по службе его при графе Аракчееве. Возобновив наше забытое знакомство и вспомнив прежнее, он просил меня обратить внимание на дело о размежевании небольшого имения его в Симбирской губернии, которое совершенно хотят обрезать в пользу соседей, по крайней мере так пишет ему управляющий, – и о продолжении прежней нашей дружбы… Затем советовал мне долго не засиживаться в Петербурге, а спешить скорее выехать, ибо он уверен, что государь еще не один раз об этом будет спрашивать и его, и других.
На другой день я представлялся, уже в мундире, графу Блудову, Строганову, Бенкендорфу, Чернышеву и Дашкову,[436] министру юстиции. Сей последний меня не принял, но вечером прислал ко мне визитную карточку и просил меня быть у него еще раз на следующий день вечером.
Когда я приехал представиться графу Бенкендорфу, то я нашел там начальника 1-го округа жандармов Полозова,[437] гораздо младшего товарища мне по корпусу и по гвардейской артиллерии, но в это время весьма уже опередившего меня по службе. Имея бездокладный доступ к графу, он, по всей вероятности, предупредил его обо мне, так что, когда он вошел в приемную, где стояло нас несколько представляющихся лиц, Бенкендорф, услышав мою фамилию, сказал:
– С вами, ваше превосходительство, я уже очень знаком, и для меня приятно было бы, если и вы меня так же хорошо узнали, как я уже вас знаю! Благодарю вас, что вы доставили мне случай лично познакомиться с собой, и скажу, что я был одним из тех, которые вас рекомендовали государю для настоящего звания. Вы оное достойно получили! – Затем, взяв меня за руку, отвел меня в сторону, к окну, и продолжал: – Мне нечего говорить вам, что работы будет много и какие теперь обстоятельства по Симбирской губернии. Я вас прошу о двух вещах: там теперь находятся моих два штаб-офицера, которых прошу принять под свое покровительство и еще – чтобы вы обо всем экстренном и о различных недоразумениях, могущих случиться, были бы в прямых сношениях со мной. Письмо ваше будет доказательством ко мне доверия, а я могу и даже желаю быть вам полезным…
На другой день вечером, в 8 часов, я поехал к Дашкову и без минуты ожидания был допущен в нему. Пройдя комнат восемь, меня ввели к нему в кабинет, где я нашел его лежащим на диване с книгой в руках, одетым в серый фризовый сюртук.[438] Привстав, подал мне руку и, усадя возле себя, сказал:
– Дмитрий Николаевич, мой искренний друг, мне особенно рекомендовал вас. Душевно желаю познакомиться с вами. Я сам симбирский дворянин, а потому ваш покорный слуга и прошу вашего покровительства!..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
