– Ваше превосходительство не можете жаловаться, чтобы вас в Баратаевке сухо встретили!
В Симбирск я приехал ночью с 30 на 31 марта.[442]
Въехавши в город, я велел ямщику везти себя в лучшую гостиницу, строго запретив объявлять, что я губернатор. Подъехавши к каким-то воротам, принялись стучать, чтобы вызвать дворника, который после долгих ожиданий наконец явился и повел нас в номер, в котором не было даже зимних рам, а стояли одиночные с разбитыми стеклами, заклеенными большей частью бумагой, да и та местами порванная. Холод и сырость в комнате были невыносимые. Все убранство ее состояло из трех или четырех просиженных соломенных стульев, из неокрашенной, загаженной мухами и клопами кровати с соломенным тюфяком, железного сломанного ночника и стен, унизанных прусаками.[443] Наконец пришел хозяин, мещанин в грязном сюртуке и растрепанный донельзя, объявивший с самодовольством, что это лучший номер в его гостинице и что «самые хорошие господа завсегда у него притуляются». Делать было нечего, безропотно покорился своей участи, и, чтобы как-нибудь скоротать до рассвета, я приказал согреть самовар и пустился расспрашивать хозяина о городских новостях. Хозяин оказался очень глупым мужиком и вдобавок совсем неразговорчивым, так что я его тотчас отпустил, а сам, сидя на стуле, не решаясь лечь на кровать, продремал до света.
В 6 часов утра послал человека с подорожной оповестить полицеймейстера, что новый губернатор ночевал уже в городе. Сей немедленно явился, и я просил его дать мне более приличную квартиру. Он мне объявил, что весь губернаторский дом к моим услугам и что там я могу остановиться хоть сейчас; тогда я повторил вновь свое требование – квартиру. Через полчаса я уже перешел на нее и, очистившись от дорожной грязи, приказал себя везти к бывшему губернатору Загряжскому, которого встретил уже на дороге, ехавшего ко мне. Пересев к нему в сани, я отправился к нему в дом. Загряжского я нашел в совершенном отчаянии; указ о смене его был получен в Симбирске 25-го числа, а до того времени он и не думал о том. Первое, что он мне предложил, – это очистить для меня дом, но я ему объявил, что если он из Симбирска уедет прямо не из губернаторского дома, то моя нога в оном не будет со дня его отъезда ровно шесть месяцев, что меня сильно расстроит, но, несмотря на все, непременно поступлю таким образом. Затем старался успокоить его, и, как заметно, не без успеха, передав ему мнение и отзыв о нем государя и некоторых министров, так что когда вошла в кабинет его жена, с которой он меня познакомил, то он весело передал ей все мной сказанное, говоря, что положение его не так худо, как он себе воображал. Оба рассыпались в благодарностях за мою деликатность, что я не пользуюсь своим правом и не выживаю их с занимаемой ими квартиры, просили дом их считать своим и, пока не обзаведусь своим хозяйством, сделал бы им честь обедать у них. Поблагодарив за предложение, я дал слово обедать у них этот день, не ручаясь за будущее, и, пробыв у них около часу, вернулся домой, а между тем в городе уже прошла весть о моем внезапном прибытии.
Я объявил полицеймейстеру, ожидавшему меня на квартире, что я в этот день никого принимать не могу, но желал бы лишь видеть у себя вице-губернатора,[444] управлявшего губернией, также управляющего удельной конторой Бестужева и обоих жандармских штаб-офицеров: губернского – майора Стогова[445] и командированного по удельной части – подполковника Флиге,[446] которых просил непременно пожаловать ко мне. Вице-губернатор приехал через четверть часа, а Флиге через час. О Стогове и о Бестужеве полицеймейстер доложил мне, что первый отозвался усталостью, так как он только что вернулся в город, а последний отвечал ему на приглашение «хорошо». Прождавши сих двух господ до трех часов, я поехал обедать к Загряжскому, где, кроме хозяев, обедал еще с нами Флиге.
После обеда, возвратившись домой, часов около шести вечера приехал ко мне старый мой знакомый, бывший губернский предводитель князь Баратаев, и едва мы перекинулись несколькими приветствиями, как доложили о приезде Бестужева. Баратаев тотчас встал и, простившись со мной, вышел (Баратаев был в мундире). Вошел Бестужев, в черном фраке с вытертыми и облезлыми пуговицами. Если бы я и не был предупрежден на счет Бестужева, то и тогда такое неприличие его костюма при первом свидании со мной, как с начальником губернии, могло бы меня удивить, но тут я тотчас понял и цель, и дерзость сего чиновника. Со всем тем, заботясь об исполнении лишь священного слова государя и о настоящем деле, а не о формах одежды, я с приветливостью пригласил господина Бестужева садиться; рекомендуясь ему как новоприезжий, просил о знакомстве, извиняясь, что не предупредил его моим визитом, и просил его вразумления и сведений по общему нашему делу. С первых слов он начал бранить Загряжского, казенную палату и прежнее управление казенных крестьян. В самых резких и неприличных словах отзывался он о сделанных до моего прибытия распоряжениях и с нахальством объявил, «что он сумеет справиться», хотя, видимо, бунтует крестьян их прежнее начальство. Потом, все более и более удаляясь от дела, начал рассказывать мне городские анекдоты, распри Загряжского с ним и с другими и, наконец, свел свою речь к наставлениям меня как управлять губернией. Раза три или четыре я пробовал прерывать его рассказы и сводил речь на настоящее дело, но он как будто бы все увертывался от моих расспросов и еще с большим увлечением продолжал свои россказни. В такой беседе мы провели с час времени, и, когда он встал и стал прощаться со мной, я ему сказал:
– Милостивый государь! Я знаю, что вы не подчинены моему начальству. Но в настоящем деле у нас цель общая – ибо государь повелеть соизволил мне в особенности озаботиться, чтобы переход казенных крестьян в удел совершился мирно и покойно; а так как я должен признаться вам, что, служа постоянно по военной части и не быв помещиком, не знаю всех подробностей крестьянского быта, а между тем по настояниям и моего и вашего начальства должен предполагать, что существует разница между бытом казенного и удельного крестьянина, а потому прошу вас ради пользы службы, если бы вам пришлось делать какие-либо распоряжения, разорительно переменяющие привычки крестьян: приступая к оным, не откажите мне – не письменно, но хоть словесно предварить меня, чтобы я во всякое время был готов, если надобность потребует, вам содействовать…
– Вижу, ваше превосходительство, – отвечал он мне, – цель вашу: вам очень хочется взять удельных крестьян под вашу руку. Это очень легко сделать. Я завтра же рапортуюсь больным, и вы можете распоряжаться, как вам будет угодно…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
