— Я пробовал и похуже, — пробормотал Вар.
— Неплохое пиво, — промолвил Арминий. — Не такое сладкое, как вино, но очень даже неплохое.
«Варвар».
Не Квинтилий Вар, а Аристокл произнес это слово — беззвучно, одними губами. Арминия раб не столько задел, сколько позабавил. Он знал, что Аристокл смотрит свысока даже на римлян, считая варварами всех негреков. И это несмотря на то, что римляне давным-давно покорили его народ, властвовали над его страной и сам он являлся такой же собственностью римлянина, как письменный стол. Ну и что же? Для Аристокла все это было несущественными подробностями, не менявшими сути дела.
— Ты должен рассказать мне побольше о дороге севернее холмов. О том, что нас ждет, если мы двинемся по предложенному тобой пути, — промолвил Квинтилий Вар, отпив еще глоток и ухитрившись не поморщиться. — Сильный дождь может помешать нам направиться к реке. Если дорогу размоет, мы увязнем, утратим подвижность и, боюсь, к этим бедам добавятся нападения диких германцев.
— Они просто не понимают, что им самим, их детям и детям их детей будет лучше житься под властью Рима, — заметил Арминий, который тоже этого не понимал, да и не хотел понимать, о чем Вару знать не следовало… пока.
— Вот именно! — просиял римский наместник. — Не понимают! Требуется время, чтобы они сами в этом убедились. Взять хотя бы галлов — они тоже не сразу поняли, в чем их благо, но теперь привыкли и вполне счастливы.
— Не сомневаюсь, командир!
Арминий не лгал. Германцы были весьма невысокого мнения о галлах. Соплеменники Арминия снова и снова вторгались к галлам и били их раз за разом… Пока римляне не вышли к Рейну, а потом еще хуже того — не перешли его.
Что ж, если Арминий сумеет расправиться с римскими легионами, он тоже не остановится у реки. Много ли римских войск останется вдоль Рейна после того, как римлян разгромят в сердце Германии? Хватит ли этих войск, чтобы остановить армию, воодушевленную победой, распаленную гневом, алчущую богатств, которыми владеют римляне и галлы? Арминий сомневался, что хватит.
— Поговори с моими военными советниками, — сказал Вар. — Опиши им во всех подробностях твою дорогу, приведи все мельчайшие детали, какие сможешь припомнить. Перечисли всё, что касается расстояний, возможных мест привалов, источников воды, поддержания снабжения легионов на марше — всё. Если, детально рассмотрев маршрут, советники найдут его приемлемым, будь я проклят, коли в этом году мы не вернемся домой новым путем!
— Будет исполнено, наместник. Я повинуюсь тебе во всем, как сын, — заверил Арминий.
Глаза Вара затуманились от избытка чувств, и Арминий понял, что нашел к нему правильный подход. Римлянин говорил о своем сыне и о том, что Арминий напоминает ему этого молодого человека. Конечно, Арминию следовало бы воспринять слова наместника как оскорбление, а не как похвалу. До известной степени он так их и воспринял, но ради пользы дела готов был стерпеть что угодно. Что угодно! Все, что угодно, лишь бы Вар ему поверил!
Глядя издалека на валы Минденума, этого островка римского порядка и дисциплины в бурном германским море, Сегест уныло вздохнул.
— Клянусь богами, не знаю, чего ради я потащился в такую даль. Боюсь, лысый толстый глупец все равно не станет меня слушать.
— Я знаю, чего ради, — сказал Масуа, покосившись на своего вождя. — Ты — римский гражданин. Ты — друг и союзник римлян. И если ты поступишься своими обязательствами, какой же ты после этого друг и союзник? Уж точно не такой, каким хочешь быть.
Сегест хмыкнул.
— Ну да, все верно. Ты это понимаешь, а недальновидный римлянин — нет. Он почему-то упорно не желает знать правду о проклятом богами Арминии.
— Может, наместника интересует его задница? — предположил Масуа. — Всем известно, что римляне падки на такие забавы.
Однако Сегест покачал головой.
— Вар любит женщин. Он любит германских женщин. Все слухи, доходящие из Ветеры и Минденума, сходятся на том. Думаю, женщины, с которыми он имел дело в Риме, в сравнении с нашими были низкорослыми и тощими — как говорится, подержаться не за что. Нет, его влечение к Арминию другого рода. Но как бы то ни было, он позволяет Арминию водить себя за нос. Не знаю уж, что застит римлянину глаза, но он не видит очевидного.
— Лучше бы ему поскорее прозреть, иначе его ждет такая беда, какую не расхлебаешь, — промолвил Масуа.
— Именно поэтому я… Верней, мы с тобой здесь. Чтобы открыть ему глаза. Во всяком случае, мы должны попытаться это сделать.
Сегест снова вздохнул.
— Ладно, чего уж там. Не поворачивать же обратно, проделав такой дальний путь.
Лето, теплое и сырое, было в самом разгаре. Птичье пение, столь звонкое по весне, уже стихло: птахи нашли себе пары, свили гнезда и теперь растили птенцов, теперь им было не до песен. Подумав о гнездах и птенцах, Сегест вспомнил о Туснельде, и его правая рука стиснула копье, с которым он никогда не расставался, а левая сжалась в кулак. Он предостерегал бы Вара насчет Арминия, даже не будь Арминий похитителем его дочери.
«Да, и только так!» — сказал он себе.
И ведь Вар мог — должен был! — отнестись к его словам с куда большим доверием, не сбеги молодой проходимец с Туснельдой. У римлян для подобных ситуаций имелось подходящее выражение — ирония судьбы. Истинное значение этого выражения оставалось непонятным для Сегеста, пока такое не приключилось с ним самим, что, конечно, расширило его кругозор… Но он предпочел бы обойтись без столь жестокого языкового урока.
— Они заметили нас, — указал Масуа.
— Это их обязанность, — отозвался Сегест. — Если они заснут на посту, пожалеют, что родились на свет. Для этого им и Арминий не понадобится.
Легионер приложил ко рту ладони ковшиком и крикнул:
— Кто идет?
— Я — Сегест, римский гражданин. Со мной мой друг Масуа, тоже римский гражданин.
Воины придвинулись друг к другу. Сегест чувствовал, что ему рады не больше, чем шершню. Он, конечно, знал, что не пользуется особым расположением римлян, но не думал, что дело зашло так далеко. Наконец один легионер как будто вспомнил о существовании Сегеста и Масуа.
— Подождите! — буркнул он и вернулся к разговору с товарищами.
Сегесту ничего другого не оставалось, кроме как ждать. Время шло, вернее, тащилось. Чего они тянут: неужели решают, не послать ли гонца к самому Вару, чтобы спросить, можно ли впустить двух германцев в лагерь?
Стоя на солнцепеке, Сегест решил, что так и есть.
Наконец один из легионеров махнул рукой.
— Давайте идите сюда, — нехотя проворчал он.
