Медведев про них вспоминал. Надо бы сказать Нелидову, чтобы нанял крестьян. Мне нужно придумать им какие-то источники дохода взамен копорки, за приготовление которой им наверняка платил Савелий — не сам же он это множество мешков заготавливал. Пока пусть будут веники, потом пойдут ягоды и грибы.
— А мы что с тобой будем делать? — спросила Варенька, когда Кузька умчался.
Все это время она хвостиком бродила за мной по двору. Я не гнала ее. Она молчала, когда я говорила с Нелидовым, молчала, пока я раздавала указания парням. Просто стояла рядом, чуть поодаль, теребя ленточку на своем платье, и вид у нее был как у провинившегося щенка, который боится подойти, но и уйти не может. Я делала вид, что не замечаю ее терзаний. Ругать ее было не за что, утешать — не стоило. Оставалось только дать ей время прийти в себя.
Вот наконец она и успокоилась.
— Как что? — Я с улыбкой обернулась к ней, будто и не было утренних слез и обвинений. — Работать, разумеется. Надо вощину к рамкам крепить, и у тебя это здорово получается.
Я намеренно говорила о самом простом и будничном деле, не требующем никаких душевных терзаний. Просто работа.
— Правда? — В ее голосе прозвучала робкая надежда. — Ты… ты не сердишься?
— А на что мне сердиться? — Я снова улыбнулась, на этот раз чуть лукаво. — Иногда я и в самом деле бываю проклятуще гадкой. Особенно когда не выспалась. А теперь идем, работа ждать не будет.
Я взяла ее за руку и повела в сторону сарая. Варенька на мгновение замерла, а потом крепко, почти судорожно, стиснула мои пальцы.
В сарае с раскрытыми дверями было прохладно, пахло стружкой и воском. Я натягивала проволоку, Варенька крепила вощину, со двора доносилось жужжание пилы и стук молотков, и в этом мирном рабочем ритме, казалось, растворились все тревоги.
Пока со двора не донесся крик, а за ним еще один.
Да когда-нибудь в этом доме будет все спокойно?
В дверь влетел Кузька. На щеке у него алело пятно. Во что этот балбес опять вляпался?
— Барышня, мы хотели колоды обратно к омшанику перетаскать. Чтобы, значит, когда просохнет, сразу и сгрузить. А там пчелы!
— Только тебе досталось или остальным тоже?
— Да всех покусали, — отозвался с улицы Данилка.
— Инициатива наказуема, — проворчала я, откладывая плоскогубцы. — Варенька, сбегай, пожалуйста, в ледник, возьми немного льда и ткани для примочек. Не трогай! — воскликнула я, глядя, как Кузька тянется к щеке. Взяла маленькую стамеску, вытащила парня на яркое солнце.
— Жало нельзя тянуть пальцами, выдавишь яд в кожу. Надо подцеплять снизу вверх, вот так. Как будто соскребаешь. — Я выпустила Кузьку. — Теперь иди к графине, возьми у нее лед и приложи к щеке, чтобы не так распухла. Следующий!
К счастью, парни быстро догадались сбежать, так что укусов было немного. К счастью же, никто из них не страдал аллергией на пчелиный яд — у меня мороз по хребту пробегал при мысли, как в этих допотопных условиях справляться с отеком Квинке, не говоря уж об анафилактическом шоке. Так что вскоре все пятеро сидели, прижимая кто к лицу, кто к шее или руке узелки со льдом, а я отправилась обследовать место происшествия.
Действительно, пчелы. Дикий — а может быть, и чей-то чужой, кто его разберет — рой решил, что старая колода подходит ему для нового дома. Что ж, они почти угадали. Нужно только пересадить их в нормальный улей.
— Ну что, Полкан, вот у нас и работа на вечер появилась? — потрепала я пса по шее.
И, пожалуй, я не буду ни продавать колоды, ни сжигать их. Расставлю по своим угодьям и найму пару деревенских мальчишек, чтобы проверяли. И еще надо заказать Крутогорову больше досок.
21
Савелия похоронили скромно, на деревенском кладбище Воробьева. Вместо креста столбик с тремя зарубками — тремя языками пламени, да табличка с именем и двумя датами. Остался ли кто-то, кто будет горевать по нему? Не я, уж точно. Мы — три дамы, мужики, что копали могилу и опускали гроб, да три деревенские бабы, честно отвывшие по покойнику: «Все ж человек был, надо, чтобы все было как полагается» — больше никто на похороны не пришел.
Когда перед тем, как гроб заколотили, бабы сунули туда старые лапти, я собиралась возмутиться, но Марья Алексеевна придержала меня за руку.
— Крестьяне верят, что в рай придется прокладывать себе путь, отбиваясь от бесов.
— Но при чем…
— Нечисть боится человечьего духа. Так что заношенные онучи, портянки из сапог покойного или старые лапти — идеальное оружие от бесов.
Пришлось напомнить себе, что на кладбище веселье неуместно. Удержать невозмутимую физиономию получилось с трудом.
— А вдруг они правы? — задумчиво произнесла Варенька.
— Когда-нибудь узнаем, — философски пожала плечами генеральша.
Из церкви мы отправились на поминальную службу. И я очень удивилась, когда отец Василий завел молитву за упокой души не только Савелия, но и Агриппины.
Сегодня же девятый день! А я со всеми этими медведями, гранатами и челобитными совершенно потеряла счет времени.
Только девятый день! Мне казалось, что я полжизни прожила в этом мире.
— Прости меня, дуру беспамятную, — сказала Марья Алексеевна, когда мы вышли из церкви. — Сама забыла и тебе не напомнила.
— Вам-то уж когда было упомнить, с вашими ребрами, — вздохнула я, прибавляя шагу.
Хорошо, что я велела сварить побольше пшеницы, чем требовалось на кутью, чтобы часть добавить в завтрашний рассольник. И куриного бульона поставили с запасом, с той же целью. Куриную лапшу уважают и дворяне, так что сойдет за основное блюдо — чего-чего, а сухой домашней лапши было вдоволь. Непременное поминальное блюдо — все те же гречишные блины, которые я тоже велела напечь с запасом. Овсяный кисель. Вот его нужно будет наварить еще. На толокне: крахмала у меня было мало. Соленья как холодные закуски. Для крестьян — богатый стол. Но для соседей-дворян, если они появятся, нужно что-то еще.
Я мысленно перебрала свой небольшой запас продуктов.
Можно быстро сделать ленивые вареники с маслом и медом. Вареные яйца… к ним что-то просится. Интересно, каков майонез на конопляном масле? Стоит ли рисковать, экспериментируя? Пожалуй, стоит — вряд ли ореховый привкус сильно испортит соус. А если
