как своего. И пусть он и не имел клыков, когтей и говорил на другом языке, но они все равно сделали его частью своего племени…
Воспоминания прервались так же резко, как и начались. Имельда осталась почти без сил, рассматрев чужую жизнь за столь короткий срок. Хотелось сесть.
— Теперь ты.
— Не могу… Я не знаю как.
— Знаешь. Пожелай и я тоже увижу.
— А если я не хочу?
— Давай!
Он впился ей в губы. И это не было поцелуем нежным или грубым, вообще поцелуем не было. Это было чем-то животным, что помогло бы лучше чувствовать другого человека.
Стиснув зубы, Имельда зажмурилась, окунаясь куда-то внутрь себя, внутрь своей души и воспоминаний. Она помнила, как ее, маленькой девочкой, бросили родители. Они привели ее к добротному дому и так и оставили, сказав подождать их здесь, у своего дедушки. А сами вышли за калитку и больше не вернулись.
Имельда помнила, как ждала их весь день и вечер. Как ее нашёл ее же дед на своём пороге и с тех пор она жила с ним. Она помнила, как ей было больно от осознания, что ее бросили потому, что она другая. С самого детства она была иной, и родители видели и чувствовали это. Они боялись, и их единственным решением было сбежать, оставив проблему другим.
С каждым годом было тяжелее скрывать свои способности видеть больше, чем остальные, знать больше, чем другие. В какую бы деревню она и ее дедушка не прибывали, вскоре все вокруг начинали шушукаться, обращать внимание на странную девчушку. Они боялись ее сил знать все и обо всех. И, в конце концов, это закончилось трагедией. Ее дедушка умер, а она стала тем, кем являлась сейчас.
Мару чувствовал всю ту боль, что когда-то вытерпела маленькая девочка в кромешной тьме от когтей невиданной твари; он видел тот кошмар, что она сотворила собственным руками, ведомая жаждой мести и крови. Ему было больно. Он жмурился, стискивая зубы, но не сделал ни шага назад. Он сможет разделить ту боль, которую смогла вытерпеть маленькая девочка. Он сможет также пережить душевные страдания от утраты тех близких, что стали ей родными. Он знает, каково это.
Он видел, как она, сражаясь с упырями на болоте, слышала крики и зов своей матери. Они преследовали ее все время. Именно из-за этого зова она оставила упырей, сбежав к своим родным, и попросту подожгла болота, надеясь, что оставшиеся в живых упыри сгорят. Но они не сгорели, и она не успела к родным. Ее родители погибли. И умерла мать Ренсона Вельта. Своим решением Имельда обрекла на смерть куда больше людей, и так и не смогла помочь родным. И жить ей с этим решением всю оставшуюся жизнь. Так же, как и с виной за погибшую деревню.
Мару резко отстранился, вдыхая жадно воздух, он неловко шагнул назад и рухнул на спину, жадно дыша. Перед глазами прыгали черные пятна. Имельда сползла по стенке на пол. На губах блестела смазанная кровь от прокушенной губы.
— Теперь ты знаешь, кто я, — тяжело произнесла она, совсем не радуясь этому аспекту, было стыдно, она словно оказалась голой перед ним, но на душе действительно стало немного легче. На лицо мужчине падали капли дождя, остужая пылающее лицо.
— А ты — кто я, — произнёс он таким же тяжелым тоном.
Через какое-то время он поднялся и присел рядом с девушкой, уперевшись спиной в бревенчатую стену дома. Так они сидели некоторое время в тишине, слушая шум дождя, каждый думая о своем, пока на границе леса среди деревьев не показался Турцел.
Имельда перевела взгляд на него, повернув чуть-чуть голову, и слегка нахмурилась. Отпечаток непонимания отразился гримасой на лице.
— Это что, курица там у него?
Мару повторил ее движение головы, и на лице появилось идентичное выражение. Турцел радостно махал им, его счастливая улыбка полностью открывала щербатые желтоватые зубы как верхние, так и нижние. Это была странная улыбка настолько счастливого и довольного собой человека, что подбородок почти касался груди, а брови — его шапки.
Вот только радости на лице ни у Мару, ни у Имельды не было. Если Мару просто не обладал такой же способностью открыто демонстрировать радость, то Имельда чувствовала одним местом близко приближающийся жирный подвох. Это было ясно по ее гримасе скептицизма, смешанного с брезгливым недоверием.
Скривив губы, она несколько секунд смотрела на счастливого Турцела. Причина его радости — курица — уже не могла разделить с ним его отраду. Белой безвольной тушкой она висела в его руках.
— Где ты ее достал!? — спросила она, перекрикивая шум дождя и шелест капель о костяные застывшие лепестки странных деревьев. Она поднялась, на миг отвлекалась, глянув, как поднимается на ноги Мару, а когда вновь посмотрела на деревья, среди которых стоял Турцел, то уже не увидела его там. — Турцел? — позвала, начиная подозревать что-то. Они переглянулись с Мару и мгновенно сорвались с места.
— Турцел!? — они звали его, кричали, но мужчина словно испарился. Побегав так пару минут, добравшись до своего места ночлега, они остановились. Немного запыхавшись, Мару вытер влагу с лица.
Переглянувшись с ним, Имельда закрыла глаза и втянула носом воздух, сложив руки у груди в замысловатую фигуру. Время словно застыло для нее, замерли капли дождя, перестали дрожать листья деревьев, Мару оцепенел, так и не вдохнув до конца полную грудь воздуха.
На миг все замедлилось, движение остановилось на краткую долю секунды, чтобы тут же вновь продолжить свой ход. За такой краткий срок она сумела моментально успокоить быстрое сердцебиение и бег мыслей.
Девушка сосредоточилась и успокоилась, перед глазами привычно замерцали цветные потоки. Ей ничего не стоило отринуть кривые беспокойные узоры аур местной флоры и увидеть еще свежие следы человека. Она увидела давнишние отпечатки их троих, что вели сюда. Потом совсем свежие, более яркие и четкие, следы ее самой и Мару — это они ушли к домику. А вот след Турцела уходил совершенно в другую сторону. И Имельде совершенно не понравилось, в какую сторону вели его следы.
— А шальным все нет покоя… — вздохнула Имельда, потирая глаза.
***
Они
