и она окончательно перестала рассматривать стоящего перед ней, возможно, самого опасного представителя нежити, как страшного монстра. Он всего лишь хотел постигать новые знания и хотел покоя для себя, но заявился Турцел.
— Я вас понимаю, — произнесла девушка тихо. Лич не отреагировал, продолжив свой рассказ. Имельда, несмотря на то, что Ауш Тулгур грубо отрезал ее от своего сознания, все же уловила нотки довольствия. Полуистлевшему мертвецу было в радость иметь диалог, ведь здесь возможность поговорить случалась очень редко.
— Понимает она… — вроде как хмыкнул, — Что ты можешь понимать, маленькая сочная курочка? Барахтаешься в том потоке Знания, как неопытный головастик. Нырнула и пытаешься плыть против течения бурной горной реки. Тебя швыряет о камни, топит, захлестывает, а ты все прешь и прешь против течения, против природы, пытаешься бороться. Все равно, что разбить соломкой камень, — ворчал Ауш Тулгур и его глаза недовольно мерцали во мраке избушки. — Думаешь, жизнь кидает тебя в свои смертельные жернова, чтобы испытать? Идиотка. Ты сама туда лезешь, не желая принимать свои способности! Прекрати плыть против реки, развернись уже и поймай течение. Пойми, наконец, что от себя невозможно уйти. Ты — часть этого мира, прими это, или жернова Судьбы сотрут тебя в порошок. Чем больше ты противишься, тем сильнее швыряет. Неужели не заметила, что чем дальше, тем сильнее травмы? Чем дольше ты сопротивляешься зову природы, тем яростнее она пытается избавиться от такой вредной песчинки? Прекращай страдать попусту и прими себя уже, наконец. Даже мне тошно находиться рядом с тобой, а каково Сути? Глупая, глупая курочка… Твой второй бутон уже распустился, и время его цветения подходит к концу. Вскоре зацветет третий бутон… Помнишь, что становится с Мельдусом, когда его цветение завершается? — странно проговаривая слоги, лич вроде даже улыбался. Сложно было не уловить ту метафоричную аллегорию, что пытался донести до нее вековой пережиток истории. — Цветочек погибает.
— Это мы еще посмотрим, — хмуро пробурчала некромантка. Она поднялась на ноги, поняв, что больше лич ничего ей не поведает. Но и того, что он рассказал, было более, чем достаточно. — Как бы вы ни были обижены на Турцела, но он мне нужен.
Лич недовольно задергался, заходил вокруг бессознательного мужичка.
— Не обсуждается! Убирайся ты и твой войн! — Мару отмер и свалился на колени, жадно задышав, — А этот ходячий отстойник останется со мной! — гневно щелкали челюсти.
— Он убил мою курочку! У него не было на это прав! Жалкий смертный мешок с костями!
— Вы запросто могли остановить его, но не сделали этого. Смерть вашей курицы — ваша собственная вина, — Имельда вытащила оба кинжала из-за пояса.
— Смеешь в моем доме обнажать против меня это гадкое подобие ритуального инструмента!? — взревел лич, преображаясь. Подавшись вперед он широко разинул свою пасть, взревел на грани ультразвука. Зеленый клубок света вспыхнул с утроенной силой, а мрак вокруг, наоборот, сгустился до состояния шевелящегося тумана. Глаза Ауша Тулгура пылали праведным гневом и яростью, но как же он удивился, когда глаза девушки тоже вспыхнули яростным синим светом, и она кинулась прямо на него, не используя ничего из обширного арсенала некроманта.
Еще никто так не делал. Никто из тех глупцов, что пытались уничтожить его за всю его долгую жизнь. В него летало множество самых разных заклинаний, мистерий, сил и оружия. Он повидал столько разных склянок с разными жидкостями, которые выпивали его противники перед нападением, что впору было купаться в этих склянках. Он собрал уже обширную коллекцию самого разного оружия и даже отдельную коллекцию некромантских кинжалов, но никогда на него не кидались в обычном физическом рывке, чтобы сбить с ног. Имельда придавила опешившую нежить к полу и занесла кинжал. Зеленным бликом сверкнуло лезвие чужого ритуального оружия, и Имельда вогнала его по самую рукоять в прогнившие доски, пригвоздив лохмотья лича к полу. С другой стороны к полу девушка придавила дневник в зеленой обложке, с золотым корешком…
— Простите за курицу. В оплату за жизнь смертного примите это. Моя мать была талантливой некроманткой, здесь вся ее жизнь, — ее глаза продолжали светиться во мраке, а голос неестественно звенел. Сердце девушки обливалось кровью. Этот дневник был очень ценным для нее, но выбирая между воспоминаниями о мервой матери и живым Митришем, Имельда поняла, что, наконец, созрела для того, чтобы отпустить мать.
Имельда нечеловеческой силой прижимала невероятно сильное создание мрака к полу всего пару секунд, после чего сорвалась, поднялась на ноги. Мару в этот момент уже открывал дверь, держа на плече тело Турцела. Им ничто не помешало уйти.
Глава 10
Они двигались всю ночь в бешеном темпе. Уже буквально через полчаса Турцел пришел в себя с визгом и криками — ушло влияние лича.
— Хоспаде! Приснится ж такое!
— Ты! — шипела на него Имельда рассерженной кошкой, — Прощелыга горбатый! Ты куда залез, чтоб тебя черти драли!
— Не чертыхайся, беду накличешь…
— Беду!? Это я-то беду накличу? Ты хоть знаешь, чью курицу стащил? Да еще и прибил ее!
— Ну… — он поцарапал затылок, сдвинув шапку на лоб и пытаясь спрятать свой взгляд под ней, уже догадавшись, что влез куда-то не туда. — Их там много было. Я и подумал, что с одной не убудет…
— Не убудет? Да я тебе сейчас сама шею сверну, чтобы начал думать уже своей сраной башкой!
— Сраная башка — это сильно… — затравленно пробормотал мужчина, уже более-менее придя в себя как морально, так и физически. После этого разговора они незамедлительно продолжили путь вон из Костяного леса, вон из долины Пагибинья, подальше отсюда. Никому не хотелось испытывать гостеприимство местных обитателей и дальше.
По указке Турцела, который и сам желал быстрее всего покинуть гиблые места, уже на рассвете они вышли из волшебного леса; закончилось прохладное вечное лето. Путников вновь охватил холод зимы, которая вот-вот должна была отступить. Пришлось снова одеваться, укутываться в теплые вещи и заматывать все выступающие части тела, чтобы ненароком не отморозить. Лишь Имельда осталась, как и была, в своем привычном виде — слоистые свободные одежды, хоть теперь и с чужого деревенского плеча, и старый кожаный плащ до голени без рукавов. От мороза кожа дубела и плохо согревала, но девушку это нисколько не
