– Что ж далее? – спросила Красавица, видя, что Антинагюэль вдруг остановился.
– Далее, – отвечал токи глухим голосом, – неожиданно я увидал эту женщину, забыл все, клятвы, ненависть, мщение, чтобы думать только о любви к ней, и враг мой еще жив до сих пор.
Красавица бросила на него презрительный взгляд; Антинагюэль не приметил его и продолжал:
– В один день эта женщина нашла меня обливающимся кровью, умирающим, валяющимся во рву на дороге; она велела своим слугам поднять меня и перенести в ее каменное жилище; три луны просидела она у моего изголовья, принуждая удалиться смерть, которая готова была взять меня.
– А когда брат мой выздоровел, что же он сделал? – сказала Красавица.
– Когда я выздоровел, – отвечал Антинагюэль восторженно, – я убежал как раненый тигр, унося в своем сердце неизлечимую рану. Долго я боролся с самим собою, чтобы победить эту безумную страсть, все было бесполезно; два солнца тому назад, когда я уезжал из моей деревни, мать моя, которую я любил и уважал, хотела воспротивиться моему отъезду; она знала, что любовь влекла меня от нее, что я оставляю ее для того, чтобы увидеть эту женщину... моя мать...
– Ваша мать? – перебила куртизанка, едва переводя дух.
– Она упорно не хотела отпустить меня, и я безжалостно растоптал ее под копытами моей лошади! – вскричал токи задыхающимся голосом.
– О! – вскричала Красавица с ужасом, невольно отступив.
– Да, это ужасно, не правда ли? – сказал токи. – Убить свою мать!.. Убить ее из-за женщины проклятого рода! О! – прибавил он с ужасным хохотом. – Будет ли теперь сестра моя спрашивать меня, люблю ли я эту женщину?.. Для нее... для того, чтобы видеть или слышать одно из тех ласковых слов, которые она, ухаживая за мною, говорила мне своим голосом, сладостным и гармоническим как пение птицы, или только видеть ее улыбку, ту, которой она улыбалась прежде, я с радостью пожертвую самыми священными интересами моей родины, погружусь в кровь самых дорогих моих друзей... ничто не остановит меня...
Пока токи говорил таким образом, Красавица, слушая его, глубоко размышляла; когда он замолчал, она сказала ему:
– Я вижу, что брат мой действительно любит эту женщину; пусть же он простит меня; я думала, что он чувствует к ней одну из тех мимолетных прихотей, которые родятся при восходе и умирают при закате солнца; я ошиблась, но сумею загладить мою вину.
– Что хочет сказать моя сестра?
– Я хочу сказать, что если бы я знала страсть моего брата, я не заставила бы эту девушку так страдать.
– Бедное дитя! – прошептал индеец со вздохом. Красавица иронически улыбнулась.
– О! Брат мой еще не знает бледнолицых женщин, – сказала она, – это ехидны: сколько ни дави их, они все-таки приподнимутся, чтобы ужалить в пятку того, кто поставил на них свою ногу. Впрочем, со страстью не рассуждают, а то я сказала бы моему брату: благодарите меня, потому что, убив эту женщину, я избавила бы вас от ужасных горестей; эта женщина никогда не полюбит вас! Чем более вы будете смиряться перед нею, тем более она будет холодна, надменна и презрительна перед вами.
Антинагюэль сделал нетерпеливое движение.
– Но, – продолжала донна Мария, – брат мой любит, и я отдам ему эту женщину; через час я отдам ее, если не совсем выздоровевшую, то, по крайней мере, вне всякой опасности, отдам, не ожидая исполнения обещания, которое он дал мне; я предоставлю ему свободу располагать ею как ему вздумается.
– О! Если моя сестра сделает это, – вскричал Антинагюэль, упоенный радостью, – я буду ее невольником!
Донна Мария улыбнулась с неописанным выражением; она достигла своей цели.
– Я это сделаю, – сказала она, – только время уходит, мы не можем оставаться здесь долее; нас ждет важное дело, брат мой, верно, позабыл о ней.
Антинагюэль бросил на Красавицу подозрительный взгляд.
– Я ничего не забыл, – сказал он, – друг моей сестры будет освобожден, если бы мне пришлось для этого потерять тысячи воинов.
– Хорошо! Брат мой успеет.
– Только я поеду не прежде, как девушка с лазоревыми глазами опомнится.
– Пусть мой брат поторопится дать приказание к отъезду, потому что через десять минут этот слабый ребенок будет в таком состоянии, как он желает.
– Хорошо, – сказал Антинагюэль, – через десять минут я буду здесь.
Он вышел из комнаты торопливыми шагами. Оставшись одна, Красавица встала на колени перед молодой девушкой, освободила ее от веревок, вымыла лицо свежей водой, приподняла волосы и старательно перевязала рану на лбу.
«О! – подумала она. – Посредством этой женщины я держу тебя в моих руках, демон! Поступай как хочешь, я уверена, что теперь всегда заставлю тебя исполнять мою волю».
Она тихо подняла молодую девушку, посадила ее в кресло, находившееся в комнате, привела в порядок одежду своей жертвы и дала ей понюхать спирт чрезвычайно крепкий.
Этот спирт вскоре произвел желаемое действие: хрипенье в горле прекратилось, дыханье донны Розарио сделалось свободнее; молодая девушка глубоко вздохнула, раскрыла глаза и бросила вокруг себя мутный взгляд. Но вдруг взгляд этот случайно упал на женщину, которая расточала ей попечения, и новая бледность покрыла ее черты, на которых появился было легкий румянец. Донна Розарио закрыла глаза и чуть было опять не лишилась чувств.
Красавица пожала плечами, вынула из кармана другой пузырек и, раскрыв рот бедной девушки, влила в ее посиневшие губы несколько капель. Действие снадобья было быстро как молния. Донна Розарио вдруг выпрямилась и обернула голову к Красавице. В эту минуту вошел Антинагюэль.
– Все готово, – сказал он, – мы можем ехать.
– Когда хотите, – отвечала донна Мария.
Вождь взглянул на молодую девушку и улыбнулся с радостью.
– Видите, я сдержала мое обещание, – сказала Красавица.
– Я тоже сдержу свое, – возразил Антинагюэль.
– Что хотите вы делать с этой женщиной?
– Она остается здесь: я уже распорядился насчет ее.
– Поедем же. До свидания, сеньорита, – прибавила донна Мария со злой улыбкой.
Донна Розарио встала и, схватив ее за руку, сказала печальным голосом:
– Сеньора, я вас не проклинаю; если у вас есть дети, дай Бог, чтобы они никогда не подвергались таким мучениям, к каким вы осудили меня!
При этих словах, которые обожгли ей сердце как раскаленное железо, Красавица вскрикнула от ужаса; холодный пот выступил на ее побледневшем лбу, и она, шатаясь, вышла из комнаты.
Антинагюэль пошел за нею. Скоро лошадиный топот уведомил молодую девушку, что враги ее удалились и что наконец она осталась одна. Получив свободу предаться своей горести, несчастная залилась слезами, опустила голову на руки и вскричала с отчаянием:
