контактов, сохранившийся на сим-карте, произнося имена и фамилии вслух. Некоторые мне уже ни о чем не говорили, но чаще я, конечно, понимал, о ком речь, хотя в последний раз мы общались лет сто назад. Тем не менее алфавитный список меня чем-то успокаивал: там в неожиданном соседстве оказывались одноклассники из гимназии, писатели, разные девушки, которые мне когда-либо нравились, ремонтники, коллеги из “Гостя”, журналисты и бог знает кто еще. Между Яном Свераком и Яном Шульцем встрял автомеханик Ян Шикула, Карел Красный, с которым мы в третьем классе сидели за одной партой, значился по соседству с Карелом Шиктанцем[84], а тот в свою очередь – с редактором Чешского телевидения Каролиной Кочи. Между этими людьми не было ничего общего, кроме того, что они жили бок о бок в моем телефоне.
Я пролистал список до конца и опять перескочил в начало. Перед именем Нины стоял специальный символ, чтобы никто не мог ее опередить.
В отличие от Линды. С ней я познакомился осенью, в брненской кофейне “СКЁГ”, где я выступал модератором цикла авторских чтений. Линда была абсолютной противоположностью Нины: темноволосая, приветливая и уступчивая. Мы встречались с ней пару раз после Нового года. Интересно, как с возрастом все вдруг становится проще… Созревший плод висел на расстоянии вытянутой руки, и я чуть было не сорвал его, но теперь, пожалуй, предпочел бы вернуть его обратно на дерево. Не стану писать Линде. Никому не стану писать, решил я, выключил телефон и заснул с открытыми глазами, со взглядом, прикованным к заснеженной улице.
Пока я вечера и ночи напролет просиживал в кресле, а днем пытался вести привычную жизнь, Нина не теряла времени даром. Нашла в Праге квартиру – одно из тех нескольких временных убежищ, которые ей предстояло сменить, – а кроме квартиры, еще и подработку: выяснилось, что на кастинги целиком полагаться не стоит, хотя теперь она могла ходить на них регулярно и пару раз принимала участие в разных рекламных кампаниях и съемках для журналов. Иногда мы все-таки созванивались, и я знал, что она изо всех сил старается свести концы с концами. Но когда я впервые навестил Нину в ее пражской квартире, то прямо с порога впал в глубокую меланхолию: в пустой прихожей перед зеркалом, словно объект реди-мейда, стояли ее черные туфли-лодочки, которые она надевала на кастинги, в углу одной-единственной комнаты, совмещенной с кухней, лежал матрас с неубранной постелью, рядом с ним корчился коврик для йоги – больше там не было ничего.
– Хочешь чаю? – спросила Нина.
Вскоре ей все-таки удалось найти вторую кружку, но сесть нам было некуда. Стоя посреди комнаты, мы смущенно прихлебывали горячий “Эрл Грей”, а прохожие за окном спешили на трамвайную остановку, причем каждый второй считал своим долгом заглянуть в квартиру на первом этаже, словно мы были обезьянами в павильоне зоопарка.
– Прости, к чаю у меня ничего нет, все жду, когда рекламное агентство пришлет мне деньги на счет.
Я посмотрел на Нину вопросительно, но она, переступив с ноги на ногу, только улыбнулась бодро и сразу отвела взгляд.
У нее что, нет денег даже на еду? Мне захотелось вколоть ей в задницу транквилизатор, взять ее в охапку и увезти на желтом автобусе обратно в Брно. И все-таки я знал, что моя Барбарелла привыкла бороться и сейчас поставила себе целью суметь позаботиться о себе без помощи родителей, меня и вообще кого бы то ни было.
В итоге где-то в конце января она сама приехала в Брно. В шкафу осталось несколько ее книжек, затерявшихся среди моих, а в кладовке за занавеской – спортивная одежда, которую она забыла в Рождество. Я, как обычно, сидел в кресле у французского окна и наблюдал за тем, как вещи Нины исчезают в ее большой сумке. Нина была одета в узкие светло-голубые джинсы, под белым кардиганом – бежевая водолазка, облегающая упругую мягкость ее груди. Спустя долгое время я вновь почувствовал эту мягкость, когда мы с Ниной при встрече обнялись в прихожей, и с той минуты не мог стряхнуть с себя это ощущение. Я не мог поверить, что Нина спустя полтора месяца ходит по той самой комнате, где мы вместе жили и где мне ее в последнее время так не хватало.
– Будешь что-нибудь?
– У тебя еще остался мой кофе?
– Он даже не раскрыт, – ответил я и, направляясь в кухню, остановился рядом с Ниной.
Взяв ее за руку, я рассматривал браслет, который раньше у нее никогда не видел. Я поднял вопросительно брови, Нина пожала плечами, и я пошел заварить для нее кофе.
Когда я вернулся, Нина стояла ко мне спиной и смотрела через окно в сад. Поставив чашку на столик рядом с креслами, я подошел к ней сзади. Спустя некоторое время я слегка наклонил голову вперед, коснувшись носом Нининых волос. Они пахли так, как всегда, но здесь нет места сравнениям: это был просто запах теплой головы – аромат жизни, который исходит даже от младенцев, – смешанный с сомнениями и крапивным запахом шампуня.
Нина слегка отклонилась назад и оперлась о меня спиной. Я положил подбородок ей на плечо; коснувшись друг друга теплыми щеками, мы смотрели на заснеженную улицу. До сих пор мои руки послушно покоились у меня за спиной, но теперь я их расцепил: одна устроилась у Нины на животе, а другая медленно поползла по ее шее, которая слегка вытягивалась, потому что Нина потихоньку запрокидывала голову назад. В штанах у меня зашевелилось, и Нина легонько прижалась ко мне. Я засунул руки в задние карманы ее джинсов, и потом уже все шло на раз-два. Я перенес Нину на ковер, и весь оставшийся вечер мы перекатывались на нем, как клубок змей.
Она вела себя, точно проститутка. Все мне позволяла, и себе тоже, только избегала поцелуев. Когда она в первый раз слегка отвернула голову, я воспринял это как игру, но Нина была настроена серьезно. Я озадаченно посмотрел на нее.
– Не хочу, чтобы мы целовались, – прошептала она.
Я снова попытался ее поцеловать, но она опять отвернулась. Чем меньше мне это нравилось, тем больше я хотел добиться своего, поэтому на всякий случай повторил попытку несколько раз.
Мы лежали голые на ковре: Нина зажгла свечку, а я негромко включил Людовико Эйнауди, которого открыл для себя благодаря Нине. Потом я натянул на нас одеяло. Прежде чем уснуть, мы успели заключить один из тех абсурдных договоров, какие возникают порой между расстающимися любовниками, которые на самом деле не хотят или не могут расстаться. Договор звучал кратко:
§ 1 Раз в месяц в течение одного дня мы
