встречи, я подумала, что это знак, перст судьбы, как хочешь называй. Я думала, ты станешь тем самым единственным, кто сможет меня понять. Пожалуйста…
– Но я…
Роясь в своих мыслях, я в самом деле силился выудить что-нибудь, чтобы сказать твердое «да», подкрепив его аргументами, однако никак не мог понять Мирай. Только по-прежнему почему-то чувствовал, как по-особенному трепетно бьется сердце при взгляде на ее бледное и полное ненависти лицо. «Почему я всё еще люблю ее? Это совсем не та Мирай, совсем не та! Как можно любить убийцу, психопата? Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет!»
– Я не понимаю тебя, прости!
– Совсем?..
– Понимаю разве что одно – твое желание спокойной жизни. Я ведь тоже желаю того же. И мы могли бы вдвоем исполнить эти желания друг друга. Но моя любовь тебе не нужна. Ты меня не любишь. Правда же?
Мирай вспыхнула снова и не смогла ответить с лету.
– Честно, Рэй, я не знаю, что чувствую к тебе, – сказала она в итоге. – Столько всего произошло, столько всего было… Не знаю.
И тут до меня дошло. Я сразу вспомнил ту мгновенную перемену в лице Мирай несколько ранее. «А что, если ее изначальной целью после моего появления была подстава? Она могла скинуть всю вину на меня, а сама притвориться жертвой в нужный момент… По ее мнению, люди – самые отвратительные существа, живущие ложью, лицемерием, эгоизмом, и, когда она сказала, что докажет свою значимость, скорее всего, имела в виду, что покажет свое превосходство на их же поле. А значит, моя роль в этом всём – ключевая. И предательство меня означает безоговорочную победу озлобленной Мирай Прайс над всеми обидчиками. Таким образом, она еще сможет и самоутвердиться, стоит лишь немножко поиграть в запуганную и униженную. Боже, не хочу верить в это, не хочу… Хоть убей, не могу поверить в то, что твое сердце настолько очерствело».
Эти мысли я не захотел высказывать вслух, хотя каждое слово так и подстегивало закричать во всё горло.
– Тогда почему ты до сих пор не жмешь на курок? – Я позволил себе хитро ощериться.
– А? – Рука Мирай, державшая ружье, подрагивала. – Могу. Хоть прям сейчас.
«Она изменилась, причем колоссально. А все мои знания о ней ограничены лишь моими же воспоминаниями. Теми воспоминаниями, которые с каждым днем уходят всё дальше и дальше в закрома сознания. И скоро они достигнут той точки, что я уже не вспомню, каково это было – любить ту Мирай. Только вот та девушка, что стоит передо мной, вовсе не Мирай. Кто угодно, но точно не та, кого я когда-то полюбил. Дурацкое факсимиле, не более».
– Ну так давай! – Я вскинул руки в разные стороны. – Я уже потерял весь смысл жизни. Стреляй.
– Я убью тебя, а потом сделаю это, – решительно заявила Мирай, пока по щекам у нее стекали ручейки слез. – Завтра же. Я рисовала всякие рисунки с ними в своем дневнике какое-то время, как Патрик Бэйтман, понимаешь? Когда-то это меня успокаивало… Когда-то…
«Как славно, что в твои руки не попал Дневник».
– Когда у тебя худший день, главное – помнить, что у кого-то он лучший, – продолжала она. Будто тянет время. – И это нормально. Эта мысль помогает сохранять баланс души, чтобы не потерять рассудок. И знаешь, если завтра у меня будет лучший день, то у моих врагов – явно худший. Не находишь ли ты это логичным?
– Но мир ведь хаотичен. Ты не можешь быть уверена в том, что завтрашний день будет лучшим в твоей жизни! А вдруг тебе станет плохо?
– Хаос лишь в человеческом восприятии. На самом деле, мир всецело состоит из порядка и гармонии.
– Но раз хаос – это человеческое восприятие, то он также является частью человека.
– Заткнись! – только и смогла противопоставить Мирай. – Ты, верно, меня не понимаешь. И почему-то от этого очень больно…
– Трудно понять мысли на социальную тему, которые идут вразрез с понятием гуманности.
– Я готова отринуть человечность, чтобы искоренить нечеловечное в иных!
– Зачем же так жестоко?
– А зачем им жить? Если они такие сейчас, то в будущем вряд ли изменятся. Они вырастут, станут частью нашего шаткого общества, будут распространять свою ограниченность, как какой-нибудь вирус… Потом, не дай бог, заведут детей, будут учить их остерегаться других людей, которые почему-то им не нравятся, а дети посчитают нужным еще и поиздеваться над «не такими».
Я лишь покачал головой.
– Ты не станешь прежней, даже если совершишь то, что задумала.
Мирай лишь хмыкнула, подняв свои пустые глаза на свинцовое небо.
– Я верю, что всё наладится, – промолвила она. – Потому что моя вера – вера в человечность и в ее победу над всем злом. Мне противно думать о войнах, убийствах, насилии и всём в таком духе, но… Именно ненависть к этим вещам и порождает желание бороться за их искоренение. Это, безусловно, парадокс. Ну что ж поделать, такова уж человеческая натура. Любыми способами избавляться от раздражителей и вредителей. Потому что испортить жизнь кому-то им ничего не стоит. Так почему же я должна это терпеть? Я не позволю им испортить свою жизнь и чью-то еще. Ха-ха. Не позволила бы…
Она вдруг погрустнела, но ружье всё так же угрожающе было направлено прямо мне в лицо.
– Я жду, когда ты уже выстрелишь, – сказал я, а сам сосредоточился на темной мгле в дырке, что зияла всего в футе от меня.
Мирай всё никак не решалась, и тут я осознал, что она так и не решится. Поэтому я вознамерился провернуть ловкий трюк. Пока Мирай дрожала, левой рукой я резко взялся за дуло, и оно слегка отошло от моей головы. По рефлексу Мирай нажала на курок – и пуля просвистела у меня над ухом. Я отдернул руку и обезоружил пигалицу. Взяв ружье за дуло, со всей дури ударил им по земле. Приклад разлетелся.
– Что ты делаешь, отчим с меня шкуру сдерет! – зычно закричала Мирай и упала на колени на землю.
– Да плевал я. Так ты никому не навредишь. Да и к тому же разве отчим не должен был наказать тебя за пистолет, который ты выкрала у него, отдала мне, а я потерял?
– Пистолет был в кобуре, и Роберт пользуется своим арсеналом только летом, так что еще не заметил пропажи… Ружье же сразу заметит. За что, Рэй? – Она плакала навзрыд. И мне впервые было так всё равно на это. – Почему ты так поступил?
– Верни мне мою Мирай… – пробубнил я себе под нос, обращаясь к тому, кто постоянно за всем следит.
– Что ты сказал?
Не стерпев этого голоса, я заорал так сильно, как только мог:
– ВЕРНИ МНЕ МОЮ МИРАЙ!
В воздухе секунд на десять повисла тишина.
– А? – Она скривила лицо. – Ты что, с ума сошел? – И, встав с земли, сделала шаг в мою сторону.
– Не подходи, ты! – Я
