Проводили глазами Аничков мост и я чуть отсел и полез в брошенную под скамейку сумку. Тома иронично зафыркала, когда я, позвякивая, извлек два стибренных из серванта хрустальных бокала и бутылку шампанского:
— Дачу уже забыл?
Я густо покраснел и с сожалением посмотрел на бутылку:
— Нда… ну, тогда, только по два бокала — и всё. Степаныч, — я повернулся к корме и показал бутылку, — поможешь добить?
— Да не вопрос. Помогать молодежи — наша святая обязанность, — убежденно сказал он и довольно разгладил правый ус.
Я хлопнул пробкой и лихо разлил пенящуюся струю по бокалам. Проплыли Инженерный Замок, поднырнули под мост и мимо потянулся Летний Сад.
— Тома… Томочка… — горло неожиданно перехватило, и я смешался, забыв подготовленные слова, а потом выдернул на язык первое подвернувшееся, — я старый солдат, и не знаю слов любви…
Кончик носа у Томы презрительно сморщился, чуть-чуть, почти незаметно. Улыбка ещё танцевала на губах, но зрачки превратились в воронки, куда, как в чёрные дыры, начало стремительно истекать веселье.
Я замер с перехваченным от волнения дыханием — так замирает сапёр, обнаруживший, что уже поставил ногу на мину, но еще, к счастью, не услышал щелчка взрывателя.
— Стоп! — замахал кистью, пытаясь смахнуть только что наговоренную чушь, — стоп… Ты права, фигню молочу…. Паясничаю на нервной почве. Извини. Сейчас…
Посмотрел в высокое небо. Господи, ну почему это каждый раз так мучительно тяжело?!
Пару раз глубоко вздохнул, собирая всю смелость, и решительно взглянул прямо. Голова закружилась, и я начал проваливаться в эти наполненные тревожным ожиданием, разноцветно-зелёные, с оранжевыми крапинками глаза.
— Солнышко… — выдохнул с радостным страхом, — понимаешь, я без тебя жить не могу… Я тебя люблю. Молчи! — испугано воскликнул я, на миг показалось, что она хочет качнуть головой, — молчи… пока.
Я замер на миг, вслушиваясь, готовый ко всему, вплоть до тревожного скрежета разверзающихся прорех мирозданья и визга выскакивающих оттуда лангольеров. Нет, тихо… Наклонился поближе и, осмелев, с жаром продолжил:
— Да, люблю. Я знаю, что мы лишь школьники, почти что дети… — я чуть печально улыбнулся, — пока дети. Ты можешь не отвечать, я лишь хотел сказать тебе о том, что ты теперь для меня значишь.
Сказал! С облегчением выдыхаю и вижу, как ползут у Томы вверх уголки губ, а на щёках начинают проявляться милые ямочки. Меня неудержимо тянет вперёд, и я наклоняюсь к её губам. Тома опять стреляет глазами мне за плечо, на корму, и заливается густым румянцем.
— Потом… — шепчет чуть слышно.
Я на секунду замираю, незаметно втягивая ставший родным запах, затем улыбаюсь глазами и согласно прикрываю веки. Потерплю. И вновь поднимаю позабытый бокал:
— Пусть этот тост будет за нас, за то, что бы наше прекрасное далёко — было.
Тома улыбаясь, согласно кивает. Наши бокалы извлекают лёгким касанием высокий летящий тон, и я вдруг постигаю второй смысл только что прозвучавшего и вновь замираю, застыв перед выбором. Прекрасное далёко… Не предаю ли я его прямо сейчас? Бездумно смотрю на скользящий мимо гранит, чувствуя, как между бровями залегает складка.
Вплываем в последнюю перед Невой тьму, и где-то посередине до меня доносится просящее:
— Я отвечу… потом, подождешь немного, Дюш? — на мою руку легла её ладонь.
Катер вынырнул на невский простор и сделал широкий, на полреки разворот вдоль Петропавловки. Я ещё раз полюбовался игрой света на хрустальных гранях и подставил лицо свежему ветру. Сегодня прекрасный день для меня, будет ли он так же прекрасен для мира?
Со стороны залива, громыхая и вспыхивая, косым потоком надвигается, растворяя городскую перспективу, завеса серовато-стального цвета. Вот за этой пеленой исчез белый торец гостиницы «Советская», затем накрыло Египетский мост, начал затушевываться пешеходный мост у Крюкова канала. Отпечаталась в сетчатке траектория очередной молнии, вонзившейся где-то в районе Троицкого рынка. Спустя пару секунд раскатисто громыхнуло. Тёплый воздух невнятно заволновался и овеял ботинки пыльными струйками.
Я стою, облокотившись на излучающий тепло гранитный парапет, и весело наблюдаю за этой жалкой попыткой прогнать меня с улиц родного города. Прикрыл глаза и вновь, в который раз за последний час, вызвал из памяти робкую нежность неумелых губ.
Кривовато улыбнулся, удивляясь своим колебаниям, ведь всё так очевидно. Сразу за этим осознанием пришла волшебная лёгкость, даже не пришла, а протекла свозь меня упругим колеблющимся потоком — так, слегка вибрируя, проходит сквозь пальцы быстрая тёплая вода.
Редкие тяжёлые капли начали достигать земли, и от дороги потянуло перегретым асфальтом, подсушенной берёзовой пыльцой и городской пылью. С удовольствием длинно вдохнул этот любимый ленинградский запах. Удивительно, какой сегодня сытный вохдух!
Первый порыв ветра залез в мои волосы и, запутавшись, затих. Затем, собравшись с силами, упруго ткнул в висок, растрепал чёлку и игриво пробрался за шиворот. Я негромко рассмеялся, поёжившись от ласковой щекотки, и, повернувшись лицом к наступающей грозе, подставил небу ладони, пробуя на ощупь первые тёплые капли.
Внезапно асфальт вдали, на спуске с Измайловского моста, почернел, и над ним белым покрывалом повисла разбившаяся в пыль водяная шрапнель. По набережной ко мне грозно покатила тёмная, вскипающая пузырями полоса. Сто метров, пятьдесят, двадцать…
Выплескивая из себя ликование, негромко напел, пробуя недавно появившийся новый голос:
— Я вернулся в мой город, знакомый до слёз, до прожилок, до детских припухших желёз…
С неба наотмашь хлестануло, чувствительно пройдясь по ушам и мгновенно намокшим плечам. Я перелетел через пустую набережную к подъезду и рванул, по два лёгких прыжка преодолевая лестничные пролеты, наверх, речитативом скандируя на поворотах короткие фразы:
Я вернулся сюда,так глотай же скорей,рыбий жир ленинградскихречных фонарей.
Толкнул гостеприимно незамкнутую дверь на чердак, перешагнул через высокий порог и поприветствовал притаившуюся под крышей почти непроглядную тьму:
— Узнавай же скорее декабрьский денек,
И, понизив голос до злодейского, продолжил шипящим речитативом:
— Где к зловещщщему дегтю подмешшшан желток.
Крыша отзывалась на ниспадающий поток непрерывным глухим шумом. Чернеющие в таинственной полутьме балки на какой-то миг превратили чердак в трюм бригантины. Я покрутил головой, выискивая лаз наверх, и бросился к слуховому окну, выходящему на Фонтанку. Ввинтился в треугольный проём, неловко зацепившись ладонью за выступающую шляпку криво забитого гвоздя, и вырвался из чрева дома под льющийся с неба мокрый свет:
— Ленинград, Ленинград! Я ещё не хочу умирать…
Ливень лизнул набухающую тёмной кровью ранку и начал быстро смывать это багровеющее безобразие прочь. Я сделал ладонь лодочкой и зачаровано понаблюдал, как она наполняется красновато-прозрачным. Соскользнул к краю крыши и, широко плеснув на Город, просипел сорванным голосом:
— У меня ещё есть адреса, по которым найду голоса.
Из-за плеча в левый глаз полыхнуло ослепляющее-белым. Мощно щёлкнуло, как будто по крыше хлестнули кончиком гигантской нагайки, и жестяные листы под ногами тревожно загудели. Со всех сторон раздался громкий треск, словно прямо надо головой разорвали гигантский кусок брезента. Меня сильно качнуло воздушной волной, и на мгновенье я замер на краю глухо вибрирующей крыши. Пахнуло озоном и горелым железом.
Я запрокинул лицо навстречу дождю:
— Ха, небо, ты хочешь меня испугать?!
Видимо — да, потому что в тот же момент очередная молния саданула за крышу, в польский сад, и почти сразу же оттуда пришла смачная громовая оплеуха.
— А вот хуй тебе, — тут же радостно крикнул я ответ, и, выбросив от плеча окровавленный кулак, проорал вверх, — Я ОСТАЮСЬ!!!
