Она дошла до Починок, дошла до участка и зашла в него. Удача — Семенов был на месте. Он был занят. Ей велели ждать.
Последние дни она только и делала, что ждала.
Где-то здесь, за крашенными темной зеленью стенами, находился ее Отец. Где-то здесь… Она не знала устройство участка. Ожидая, пока Семенов освободится, она обошла участок кругом, заглядывая в окна и пытаясь увидеть Отца.
Наконец, Семенов освободился.
— А, это ты… Заходи.
Он смотрел на нее так, будто они с Петровым вчера утром не приезжали к ней домой и он не говорил с ней почти по-человечески.
Может, он такой в стенах участка, подумалось ей.
— Слушаю.
— Я хотела бы узнать… что теперь… — Как тогда, во время разговора, ей трудно было подбирать слова. — То есть, когда мне ждать отца… и ждать ли вообще, — добавила она мрачно.
Он покрутил в руках карандаш.
— Вы специально приезжали, — напомнила она. — Я думала, мы… договорились, что ли…
Семенов выглядел слегка озадаченным.
— Не все так просто.
Она молчала, надеясь, что он объяснит.
— Люди спрашивают, интересуются… Одни говорят: с глаз бы их долой, и делу конец. Но есть и другие…
Он замялся.
— Приходят и нудят: ну че там, Семеныч, когда извращенца будешь сажать? Очень хотят суд и все такое прочее.
Он с раздражением бросил карандаш на стол.
— Представь себя на моем месте. Я — лицо официальное. Я его сейчас отпущу, а на меня — телегу: покрывает, фактически, уголовных преступников. Ведь это самосуд. Фактически.
Она, видно, ожидала чего-то такого — не могло, не могло быть все настолько легко! — и отнеслась к сообщению довольно спокойно. По крайней мере, что-то определенное. Как говорит Горбачев, процесс пошел.
— То есть… ничего нельзя сделать? Будет суд, да?
Семенов хмыкнул, покрутил головой:
— Не факт.
— Как же быть?
— Думаю, — пожал он плечами. — Может, я бы и смог объяснить этим… экстремистам… — Он вроде как раздумывал, взвешивал что-то. — В принципе, их немного…
Она пыталась постичь ход его мысли.
— Но они все же есть, — констатировал он. — Теперь, скажем, я его отпускаю. Все свидетельские показания — долой. Объясняю: товарищи дорогие, не до извращенца мне. У меня тут и без него…
Он собирался продолжать воображаемую речь, но передумал, досадливо сморщился, махнул рукой.
— А тут вы р-раз — и не уехали.
— То есть как? — удивилась она.
— Очень даже просто. Ты сейчас наобещала мне: уедем, мол… и так-то не задержались бы…
— Ну…
— Сгоряча наобещала. В состоянии возбуждения.
— …
— А как возбуждение пройдет, да как встанут проблемы — куда ехать, да с домом как быть, да с работой, со школой… Много проблем! Тут вы и подумаете: а стоит ли? Подумаете — забудется, мол… быльем порастет… с соседями вы и так-то не особенно ладили — теперь, конечно, ясно почему… Глядишь, между тем и остались.
— Да вы что, — сказала она. — Это невозможно.
Он невесело усмехнулся.
— Все возможно.
— Давайте я вам… расписку напишу…
Он опять усмехнулся.
— Думай, что говоришь. Какая расписка? Участковому. Обещаю, что уедем, в обмен на ваше согласие не возбуждать уголовного дела. Меня за эту расписку… — Он показал рукой. — К тому же, ты вообще несовершеннолетняя. Мало ли что ты пообещала. Глава-то семьи — отец. Ты обещала… а ему видней… он твое обещание взял да похерил…
Она молчала, пытаясь придумать, как его убедить.
— И стали Осташковы жить-поживать, — продолжал между тем участковый. — Тогда уж сюда не только те зачастят… ну, экстремисты… а и которые сейчас меня подбивают его отпустить. Как же так, скажут, Семеныч? Ты нам что обещал? Обещал, что уедут они. А они и не думают уезжать. Так не пойдет, дорогой… И получится, что я хотел сделать как лучше, в том числе и для вас, а вышли из этого для меня о-очень большие неприятности.
— Если мы не уедем, вы снова можете дать ход делу, — предположила она.
— Могу, — покачал он головой, — а прокурор спросит: почему не сразу? Что мне сказать, а? Договорился с преступниками, сказать? Голову в петлю сунуть?
— Что же делать? — спросила она умоляюще. — Как мне вас убедить? Давайте я с ним поговорю… Давайте я начну переезд… Посоветуйте! Сами сказали — для всех будет лучше!
— Есть порядок, — сказал Семенов внушительно. — Сейчас твой папаша задержанный. Даже не арестованный. Держать его здесь разрешается трое суток. Поняла? Не больше. Они истекают завтра.
— Значит, завтра вы все же отпустите?
— Раскатала губу, — зло сказал участковый. — Я тебе объяснил, как человеку: отпущу — могу нажить неприятности. Завтра, если ничего не случится, я должен завести дело, тогда он будет уже обвиняемый. То есть — следствие, суд. А ты говоришь — начну переезд. Или ты переедешь до завтра?
— Я поняла, — убито сказала она. — Но что же мне делать? Может быть, есть какой-нибудь способ…
— Сказал же, думаю. — Он помолчал. — Мог бы, наверно, придумать какой-нибудь ход… но чтоб я был на все сто уверен, что никакого обмана… что сразу же, сразу же…
— Я согласна на что угодно, — сказала она.
И тут же как бы со стороны услышала, насколько двусмысленно звучат ее слова. Что ж… Пусть понимает как хочет. Если вдруг он потребует… я дам ему все, все что захочет.
Семенов уловил ее мысли, медленно заулыбался.
— А скажи-ка… между нами, девочками…
И, пригнувшись к столу, с внезапным жадным блеском в глазах спросил пониженным голосом:
— Все-таки — он вынуждал, или… ты сама?..
— Я девственна, — сказала она, глядя на него прямо и без смущения. — Я вам говорила. Но ради отца согласна на все.
Он негромко рассмеялся, покрутил головой.
— Хитрая ты. Решила, значит, меня соблазнить? Компромат завести? Чтоб потом для Семенова ходу не было?
— Да вы что, — испугалась она, — я в том смысле, что… если что-нибудь написать… подписаться…
Он выпрямился.
— Есть один вариант, — сказал он торжественно. — Есть! Чтоб не я от тебя зависел, а ты от меня. Вот тогда… может быть…
— Какой, какой вариант?
— Напиши на своего отца заявление.
— Заявление? На отца?
— Ну да. Вынуждал, мол… так-то и так-то.
— Обвинить его? — спросила с ужасом.
— Да что здесь такого? — Он удивился. — Не у всех отцы такие… любящие, — ехидно сказал он, — как у тебя. Истязают всяко… Голодом морют, есть… Пишут, пишут на отцов, — сказал он как бы одобрительно. — Еще как пишут… А потом, ты сама сказала, что готова на все.
— Да у вас уже и так полно заявлений.
— Не понимаешь, — сказал он. — Я твое заявление в папочку-то не положу. Я его в карман положу, вот куда. — Он похлопал себя по груди, показывая, куда именно. — Теперь смотри: я твоего папашу отпускаю. Вы не уезжаете. Тогда я достаю бумажку из кармана и снова привлекаю его к ответственности, но уже на другом основании… Ну, видишь ли, одно дело свидетельские показания, а другое — заявление обиженной дочери. Ввиду вновь открывшихся обстоятельств, так называется. Тогда мне пенять не будут, что отпускал.
