— Теперь я знаю, что такое социализм, — призналась мне женщина, работавшая в Зоне на шлюзе Мирафлорес.
Я попытался объяснить ей, что это нельзя называть социализмом — скорее высшей стадией зрелого капитализма, империей под властью компании, порождением выгоды и идеологии, высокоорганизованной эксплуатацией. Это был колониализм в его чистейшей форме. Ведь колониализм по сути своей предполагает деление людей на касты. Вы спросите, но где же тогда беднейшая каста, те, кого эксплуатируют? Внешне Зона выглядела совершенно мирно, но это лишь на поверхности. Не далее как четыре года назад в Зоне были реорганизованы школы, что означало отмену смешанного обучения. Черные, привезенные много лет назад на работу в Зоне, были приравнены тогда к гражданам Панамы. Тем самым была решена проблема интеграции: черные просто были вынуждены покинуть Зону. Они не уехали далеко — не хватало денег, — и они по-прежнему работали в Зоне. Окраины Зоны стали прибежищем таких вот отверженных, и дальний конец скоростного шоссе Четвертого июля стал границей трущоб. Они пересекают шоссе каждый день, направляясь на работу, а вечером возвращаются в свои лачуги. И, что самое интересное, сами зонцы, работающие не покладая рук ради прогресса и цивилизации, которые канал несет на перешеек, тычут пальцем в эту границу и восклицают: «Видите, какой контраст!» Как будто это не сами зонцы выкинули на обочину жизни всех этих людей, а заодно держат там и остальную Панаму, позволяя лишь за гроши гнуть спины на своей территории.
Трудолюбие и упорство самих зонцев заслуживают самой высокой оценки. Они ничем не похожи на разъевшихся временщиков, владевших когда-то Суэцем, — скорее на тружеников, живших когда-то в британских колониях в Индии. За четыре недели до моего приезда рабочие-зонцы устроили забастовку, желая доказать, что они тоже чего-то могут добиться. Однако их постигла неудача, как забастовщиков в Польше и Чехословакии, и не исключено, что по сходной причине. Когда на их требования ответили отказом, им не хватило духу выполнить свою угрозу и перекрыть канал. Дети поддержали их, сорвав уроки в школе в Бальбоа и прогуляв занятия из солидарности с родителями — не без удовольствия для себя. Зонцы очень хорошо поняли, что живут в весьма обособленном мире и что он к тому же оказался под угрозой вымирания. И для них гораздо ближе и страшнее окружающий их мир, нежели перечисляемые шепотом ужасные страны: Россия, Китай, Куба, «арабы», «коммунисты». Огромный, грубый и жестокий мир начинается для них сразу за границей Зоны — вот он, на той стороне шоссе Четвертого июля, ужасное скопище хищников, лопочущих по-испански. Даже самые просвещенные зонцы боятся его, как огня. Однажды был устроен праздничный прием в честь библиотекарши Зоны. Чествовался ее сорокалетний труд в библиотеке, принадлежащей компании. Все эти годы она выдавала книги читателям, заказывала и получала новые книги, устраивала лекции и презентации, вела учет и следила за порядком в библиотеке. Все, с кем ей приходилось иметь дело, пришли ее поздравить, и большинство из этих людей — к ее чести — были панамцами. Были произнесены речи и тосты, вручены подарки. И в конце церемонии эта женщина поднялась с места, чтобы выразить свою благодарность этим людям на испанском. Однако она очень быстро запуталась и совсем замолчала. За сорок лет она так и не удосужилась выучить язык, на котором хотела поблагодарить рабочих, организовавших для нее этот праздник.
— Меня мало волнует все, что вы скажете, — заявила мне все та же дама на Мирафлорес, — но это явно ощущается как социализм!
Мы следили за тем, как проходит в ворота чилийский сухогруз Palma. В канале не было насосов. Сухогруз просто входил в шлюз, ворота закрывались, и за несколько минут огромный корабль опускался до уровня Тихого океана на этой грандиозной нисходящей лестнице. Верхние ворота тоже были закрыты, и из озера Мэдден поступило пятьдесят тысяч галлонов воды, восполнившей тот объем, который потребовался сухогрузу для его спуска по каналу. Palma был отбуксирован в боковое ответвление канала небольшими машинами — единственное усовершенствование, потребовавшееся за шестьдесят лет. Когда-то эту операцию проделывали упряжки мулов, и машины до сих пор называют «мулами». Трудно остаться равнодушным, наблюдая, как корабли проходят через канал, — наверное, это одно из самых грандиозных зрелищ в мире, созданных руками человека.
— А это что за люди? — спросил я.
Мне бросились в глаза пятеро мужчин в белых рубашках панамского кроя, перелезавшие через мотки кабеля и то и дело оступавшиеся на стальной кромке ворот, напоминавшей бушприт военного судна. Они запыхались и обливались потом в тропической жаре, их модельные туфли были явно не приспособлены для прогулки по скользкой палубе. Между прочим, я поинтересовался, можно ли вот так прогуляться по воротам, и получил суровый отказ.
— Это конгрессмены, — ответил мой экскурсовод. — Они так и крутятся здесь в последнее время. Конгрессмены.
Экскурсовод был черным, гражданином Панамы из провинции Чирикуи. Он написал курсовую работу по истории канала в Панамском университете. Он в совершенстве владел двумя языками. Я поинтересовался, доволен ли он, что канал передают его стране.
— Если акт о передаче ратифицируют, это будет конец всему, — сказал он.
— Так вы хотели бы, чтобы здесь всегда заправляли американцы?
— Вот именно.
Это нельзя было считать точкой зрения среднего панамского гражданина, — но ведь он и был довольно необычной фигурой. Позднее все до единого панамцы, с которыми мне приходилось беседовать, заявляли, что канал — их собственность, хотя и по-разному относились к условиям, на которых должна была произойти передача. И все же зонцы имели повод утверждать, что канал перестанет функционировать, если им станут управлять панамцы. Чтобы этот сложный механизм приносил стабильную прибыль, через его шлюзы должно ежедневно проходить не менее сорока кораблей. Разве не проще было прорыть канал без перепада уровня воды? Нет, сказал экскурсовод, уровень воды в Атлантическом океане выше, чем в Тихом, и разве я не знаю о ядовитых морских змеях, кишащих в Тихом океане? Через открытый канал эти твари давно пробрались бы в Карибское море и натворили бы там черт знает чего!
— Я рада, что вы на нашей стороне, — сказала женщина, обращаясь к экскурсоводу.
— Пусть любой, кто хочет знать правду, обращается ко мне, — заявил экскурсовод, — я ему все расскажу.
Я осторожно предположил, что, по правде говоря, подобно присутствию Англии в Индии или военно-морских сил США в Веракрусе, такое положение не может длиться вечно. И, к худу или к добру («К худу!» — быстро вставил экскурсовод), канал все же станет собственностью Республики Панамы. И он не может не понимать, что рано или поздно акт о передаче будет ратифицирован.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
