зло бросил ее в костер, от чего тот недовольно плюнул в темнеющее небо искрами, и сожрав угощение, вспыхнул ярче, увеличив освещенный круг. Ратмир прислушался. Идут.
Он почувствовал их еще издалека. Знакомый запах Богумира, Орона, и еще девушки. Он догадывался, кто она, но не понимал, зачем тут, война не женское дело.
Гости быстро приближались, и Ратмир встал им на встречу.
— Здравия тебе. В круг вошел внук Перуна с вороном на плече, а вот его спутница осталась стоять в тени. — Давно тебя не видел. Ты вроде как даже постарел за это время, хотя для тебя бессмертного это выглядит странно.
— Здравствуй. — Поклонился Ратмир, и сжал протянутую для приветствия руку. — Стареть у меня не получается, сам знаешь, хотя я и хотел бы этого. Трудности видимо так отражаются на моем лице. Тревожно в лесу, смертью пахнет. Слишком много забот свалилось на плечи. — Он отступил в сторону, и махнул в приглашении рукой. — Проходи, присаживайся, поговорим, время еще есть, и спутницу свою приглашай к костру, нечего ей там в потемках сторожиться, не опасен я.
— Я не сторожусь. — Девушка нерешительно вошла в круг света. — Я, согласно обычаю предков приглашения хозяина, ожидаю.
— Похвально. — Улыбнулся оборотень. — Не многие в последнее время обычаи соблюдают. — Черные глаза пробежали по лицу и фигуре гостии. — Скромна, вежлива и красива, скажу даже: «Она божественно красива». — Хорошую ты себе жену выбрал Богумир, хоть и пришлось заплатить за это бессмертием.
— Я сам едва не упал, когда ее в новом облике увидел, Славуня, после ритуала исцеления, как бутон раскрылась, светом мне душу наполнила, цветком очарования расцвела. Я ее и до того любил, а теперь и назвать новое состояние не могу, даже такое понятие, как «обожание», для него мало, не вмещает то, что чувствую. Думал, что видел в своей долгой жизни уже всех красивых женщин, от крестьянок до богинь, ан нет, ошибся. Все они моей Славушке, и в подметки не годятся. — Рассмеялся довольный бог.
— Завидую тебе. Моя Беляна то же была красавицей. — Внезапно погрустнел оборотень. — Мне в свое время, не удалось умереть вместе с ней. Не теряют бессмертия нежити при союзе с людьми, не боги мы, не даровано такой благодати. Сколь не просил твою матушку, сколь не молил Рода, а все отказом оборачивалось. Не принимает меня кромка.
— Я знаю твою историю. — Нахмурился Богумир. — Скорблю с тобой, но увы, помочь не чем не могу.
— Хватит. Не время сейчас прошлое вспоминать. Проходите к огню, присаживайтесь. — Отвернулся оборотень.
— А че случилось-то с твоей Беляной? — Прозвучал наивный голос из сумерек.
— Подслушиваешь?! — Рявкнул в ту сторону Ратмир. — То топаешь как стадо коров, то крадешься тише паука. Любопытным уши рвут. Проходи к костру, кикиморово отродье, а не сопи в сторонке недовольно.
На свет вышел лихо.
— Вот чего обижаешь? — Надул он губы. — Интересно же мне, что там у вас с женкой приключилось. Слышал краем уха, да толком не расслышал.
— Вот и оторву я тебе, то ухо, что бы не лезло куда не надо. — Оборотень ожег гостя сверкнувшими глазами, сел к костру и отвернулся. — Еще один сплетник. — Пробурчал его недовольный голос.
— Расскажи, легче станет. — Слава подсела к Ратмиру ближе, и коснулась сгорбленной, дрогнувшей спины. — Тяжко в сердце горе — горькое одному носить, выплеснуть его надо, поделится. Смотришь, подрасплескается беда по близким людям, да по друзьям, и полегчает на душе, а то и выход от ищется...
— Может и так. — Глухо прошептал в костер оборотень. — Сколько лет уж прошло, а не уходит боль. Умер бы, да увы, не могу. — Ратмир вздохнул, подкинул в огонь палку, и внезапно сильно захотел поделится этой своей тоской с незнакомой, доброй девушкой. Он еще раз вздохнул и начал рассказ:
«Я в тот день на зайца охотился. Напетлял косой, от меня убегая столько, что с наскоку и не разобрать, но я знал, что он где-то рядом. Круга дал паршивец, и затаился где-то. Нашел его. Под кустом малиновым спрятался, уши прижал и дрожит. Ну думаю: «Вот и мой обед на сегодня», — но тут как заверещит какая-то девка неподалеку, словно диким визгом смертушку отпугнуть пытается.
Заяц вновь в бега кинулся, ну а я на крик поспешил. Убивают ведь там дуреху. В моем лесу вроде и татей давно нет, повывел, а все одно, судя по воплям, насмерть убивают. Помочь надо глупой бабе, да и глянуть заодно, кто там злобствует?
Выскочил я на прогалину, малинником поросшую, а там медведица в стойку встала, над девахой нависла. Медвежата у нее за спиной. Ясное дело, что мамка за деток волнуется, а девчонка перед ней, как та тростинка перед горой, маленькая, трепещется вся, да орет на весь лес.
Встал я меж ними. Прикрикнул на медведицу, приструнил, сказал, что не будет для медвежат от этого человека беды, и что б уходила в другой край малинника. Послушалась бурая, ушла. Я к девке той обернулся, да так и пропал на век. Глаза, что те озера, на меня смотрят, не мигая, губки такие, что целовать хочется, коса русая, с руку толщиной, на грудь высокую, в волнении колыхающуюся спадает, румянец на щеках волнением играет. Описать красу, слов не хватит.
Стоим, друг на дружку смотрим, и молчим, а я так вообще, дурак-дураком.
— Спасибо дяденька. — Говорит наконец она. Малинки вот пособирать пришла, да на медведя наткнулась. Думала конец мой пришел. Ежели бы не ты, то порвал бы топтыгин. — Она улыбнулась. — А как ты его прогнать-то смог? Ведь не бил ничем, а только рыкнул по-звериному, тот тебя и послушал. Не бывает так-то?
— У меня бывает. — Едва и смог ответить я. Горло пересохло, в груди сжало. Смотрю на нее, и с желанием обнять, да защитить борюсь. — Да и не медведь это, а медведица. Деток она защищала. Как звать то тебя, красавица?
— Беляной мамка назвала. Ой! Да ты и не дядька вовсе, а молодец, только седой весь. — Она еще сильнее покраснела. — Обозналась с испугу, прости, не держи обиды на недогляд мой...
— Ну а меня Ратмиром кличут, и не извиняйся. То в волосах душа моя старая отражается.
