поверхность напряженной кожи и смачиваются китайской тушью».
Таким образом, военнопленные, поступающие в транзитные лагеря, где нами проводится отбор материала, пригодного для зачисления в разведывательные и диверсионные школы, оказываются мечеными. Отсюда следует, господа, что самый предварительный отбор материала надлежит производить в сборных лагерях. — Тут Лансдорф почмокал губами.
Вайс догадливо подскочил, всунул ему в рот сигарету, поднес зажженную спичку.
— Господа! — сказал Лансдорф визгливо. — Я полагаю, этот ефрейтор воспитан лучше некоторых офицеров. — И тем же недовольным голосом продолжал: — Пункт третий этого приказа от двенадцатого мая нынешнего года разъясняет, как надо обращаться с захваченными в плен советскими военно-политическими работниками. В нем указано:
«Политические руководители в войсках не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в транзитных лагерях. В тыл они не эвакуируются».
Дитрих заметил нетерпеливо:
— Мы получили этот приказ.
Лансдорф насмешливо посмотрел на него и, будто не расслышав, продолжил прежним, ровным тоном:
— Этот пункт приказа вызвал естественное соперничество между службами СД, СС, гестапо и вашей службой. Когда служба, ведающая транзитным лагерем, сообщает, что провела ликвидацию некоторой части вновь прибывших военнопленных, это рассматривается как упущение тех служб, которые ведают сборными лагерями. А когда служба тыловых лагерей ликвидирует в процентном отношении больше военнопленных, чем было ликвидировано в прифронтовых, администрацию прифронтовых лагерей обвиняют в беспечности. В силу таких обстоятельств каждая служба на всех ступенях лагерной системы заинтересована в том, чтобы уничтожать максимальный процент военнопленных, поскольку любое снижение сведений о количестве уничтоженных может послужить поводом для расследования и привлечения к ответственности за невыполнение приказа от двенадцатого мая тысяча девятьсот сорок первого года.
Лансдорф стряхнул пепел в предупредительно поданную Вайсом большую морскую раковину, иронически посмотрел на офицеров.
— Господа, я не предлагаю вам сесть, ибо вы могли бы расценить подобное мое предложение как выражение неуверенности в вашей армейской выносливости. Но к делу. Все вышеизложенное будет крайне осложнять вашу задачу. Вы должны отобрать максимальное количество лагерного материала, для того чтобы после специфического изучения завербовать определенное число лиц и обучить их, подготовить к разведывательной деятельности. — Помолчал. И заключил после паузы: — На самом предварительном этапе рекомендую: когда впоследствии среди отобранного вашей службой при консультации гестапо материала обнаружатся отдельные непригодные субъекты, не следует всецело обвинять в этом упущении гестапо. Адмирал Канарис не хотел бы обострять отношения сторон, и потому вы сами должны исправлять ошибки гестапо и делать это без излишних формальностей. И без официальных церемоний публичных казней. Господа, вы свободны.
Не дав им раскрыть рта, он отпустил их кивком головы.
Утром Лансдорф попросил помассировать ему больную ногу. И Вайс с удивительным мастерством справился с этим. В области массажа у него была солидная и теоретическая и практическая подготовка. Тренеры утверждали, что массаж не только универсальное средство от всех болезней, но и целительный бальзам для нервной системы. Вайс в свое время прослушал лекции массажиста, да и после тренировок на стадионе «Динамо» спортсмены часто массировали друг друга. Так что у Иоганна был достаточный опыт.
Лансдорф, очень довольный, объявил, что еще древние римляне прибегали к массажу: полководцы накануне сражений, а патриции перед важнейшими выступлениями в сенате.
Вайс отважился заметить, что даже Тимур, будучи отличным кавалеристом, не пренебрегал массажем.
Лансдорф, внимательно оглядев ефрейтора, спросил, за что он получил медаль.
Вайс скромно ответил:
— Увы, только за храбрость!
— А что у тебя есть еще?
— Голова, господин генерал!
— Я не генерал, — сухо поправил Лансдорф. Усмехнувшись, добавил: — Но не будь нас, генералы воевали бы как слепые. Так что у тебя в голове?
— Я хотел бы быть вам полезен.
— Чем?
— Я полагаю, вы знаете о каждом больше, чем он сам о себе знает…
— Да, конечно!
— Мне кажется, майор Штейнглиц и капитан Дитрих не совсем точно поняли вас.
— Говори, я слушаю. — Лансдорф даже приподнялся на локте.
Вайс понимал, чем он рискует, но у него не было иного способа привлечь к себе внимание Лансдорфа.
— Вы дали им понять, что чем больше будет отсев уже в самой школе, тем больше найдется впоследствии оснований упрекнуть службы гестапо в недостаточной осмотрительности.
— И что из этого следует?
— Надо, чтобы такой непригодный материал в известном числе все же попадал в школы, иначе, если его не выявить, вся дальнейшая ответственность будет ложиться на службу абвера.
— О, да ты мошенник! Где ты этому научился?
— Мой шеф, крейслейтер Функ, применял этот метод в отношении членов «Немецко-балтийского народного объединения». Он принимал туда всех желающих. Но потом, накануне репатриации, составил огромный список тех, кого считал не заслуживающими доверия. И Берлин высоко оценил его заслуги и указал на недостаточно хорошую работу агентов гестапо в Риге.
— Откуда ты знаешь?
— Я пользовался исключительным доверием господина Функа.
— Почему?
— Потому, что вы первый и последний человек, которому я счел возможным сказать об этом. Функ ценил мою способность забывать то, что следует помнить.
— Ты, оказывается, тщеславный, — одобрительно заметил Лансдорф.
Вайс воскликнул с полной искренностью:
— Я понял, что вы большой человек, и просто хотел обратить на себя ваше внимание.
— И когда ты все это придумал?
— Только сейчас, — доверчиво признался Вайс. — Почувствовал вашу благосклонность и вот решился… — Прошептал: — Я немного знаю русский язык. — Добавил поспешно: — Об этом я написал в анкете. Научился, когда работал у русского эмигранта в Латвии. — Пояснил: — Это не совсем тот русский язык, на котором разговаривают советские люди, но я все понимаю.
Лансдорф лежал с закрытыми глазами, лицо его было недвижимо, как у мумии.
Вайс сказал жалобно:
— Господин майор ценит меня только как шофера, но я был бы счастлив, если бы кто-нибудь обратил внимание на другие мои способности.
Лансдорф открыл глаза, выпуклые, как у хищной птицы.
Вайс выдержал его обыскивающий, проникающий в самое нутро взгляд с той же застенчивой, просительной улыбкой.
Лансдорф сказал:
— Ты и есть человек, которого надо совсем немного обучить и послать в тыл к русским. — И, покосившись на медаль Вайса, добавил иронически: — Ты же храбрец.
Вайс похолодел, у него даже пальцы на ногах свело от ощущения провала. Вот к чему привел этот рискованный разговор, который он затеял, преследуя совершенно иную цель. Выходит, он просчитался, не сумел оценить этого сибаритствующего старика. Не надо было навязываться ему. А как не навязываться, когда он стоит гораздо ближе, чем даже Штейнглиц, к тому источнику сведений, куда так стремился Иоганн? И как узнать, действительно ли Лансдорф счел его подходящим для работы в тылу противника или только хотел испытать его?
Раздумывать было некогда, и
