завязал оживленную беседу с водителем, молодым парнем из Зальцбурга, бывшим ночным таксистом.
Посасывая эрзац-сигару, изготовленную из бумаги, пропитанную раствором никотина, этот знаток злачных мест рассказал Вайсу, что и здесь, в Варшаве, можно порезвиться не хуже, чем даже во Франции, были бы деньги! С каждой поездки на его долю приходится десять литров первосортного американского или английского горючего — это на черном рынке то же, что и литр самогона, а с пол-литром можно смело стучать ногами в дверь любой знакомой девочки.
— Да кто тебе поверит, что бензин американский! — рассмеялся Вайс.
Шофер обиделся, объяснил:
— Наша колонна авиацию обслуживает. Значит, бензохранилище фирмы «Стандарт ойл Нью-Джерси» или «Ройял датч-шелл», и до самого последнего времени они после каждого миллиона литров присылали премии: зажигалки, электрические фонарики, часы, портфели… Конечно, шоферам эти премии не достаются. Все начальству.
— Обходят?
— Закон природы.
Вайс сказал доверительно:
— Я ведь тоже шофер. Но на легковой не много возьмешь.
— А надо с умом. — Шофер достал засунутую за щитком над ветровым стеклом карту, протянул Вайсу.
Иоганн развернул ее у себя на коленях.
Шофер объяснил:
— Кружки — базы. Дорога видел как идет! А я спрямляю проселками — вот и получается пять верных литров, помимо тех десяти.
Вайс долго смотрел на карту, запоминал. И когда отдал, еще несколько минут, напрягая сознание, вынуждал себя видеть эту карту и видел ее, словно она была нанесена незримыми красками на прозрачном ветровом стекле. Он сосредоточенно уставился в это стекло, но не замечал ни темных от дождя фольварков, ни прудов, как чешуей покрытых черной облетевшей листвой, ни серых грузовиков, в которых сидели солдаты в серой форме, с серыми лицами, не замечал он ни серого неба, ни серой дороги, ни серого дождя. Он видел только карту. И очнулся от оцепенения только в тот момент, когда вдруг отчетливо понял, что накрепко и очень точно запомнил эти кружки и тоненькие линии дорог в сетке квадратов. И тут же, подхватив последние слова шофера, предложил:
— Масло я могу достать. Что могу, то могу. В гараже банок пять есть…
— Чудак, — рассмеялся шофер. — Они же просят коровье!
До самой Варшавы Иоганн доехал в маленьком «Опеле», принадлежащем толстому немцу с розовым, младенческим лицом. Немец этот был в новеньком спортивном костюме, шея замотана пушистым вязаным шарфом, выглядел он настоящим щеголем. Увидев на груди Вайса новенькую медаль, похвалил:
— Герой! — И, подмигнув, указал на фляжку, болтающуюся на крючке: — Шнапс! И я тоже с вами выпью. — Видно было, что он очень дружески расположен к Вайсу.
Иоганн налил себе в пластмассовую крышечку. Немец взял у него фляжку, выпил прямо из горлышка, сообщил:
— Фармацевт концерна «ИГ Фарбениндустри». Еду в Аушвитц по коммерческому делу.
— Там же концлагерь!
— Вот именно! Вы, господин ефрейтор не страдаете бессонницей? — неожиданно осведомился он.
Вайс с недоумением взглянул на него:
— Кажется, нет.
Фармацевт снисходительно похлопал его по плечу и объяснил:
— А то скоро я смогу порекомендовать вам таблетки.
— Какие таблетки?
— Те, которые мы там испытываем. Но комендант Освенцима просто негодяй. — Посетовал: — За каждую бабу просит по двести марок! А фирма назначила максимум сто семьдесят. Нам нужно пока приблизительно сто пятьдесят голов. Если помножить, получится приличная сумма, превышать которую у меня нет полномочий.
— Вы что же, и мне предлагаете свою отраву?
— Детка, — снисходительно сказал фармацевт, — одну на ночь — и дивный сон.
— А заключенным?
— Вместо десерта и без ограничения.
— Значит, смертельные дозы?
— Именно, — сказал фармацевт. — Притом совершенно бесплатно. В интересах сохранения здоровья наших потребителей. Туда однажды пробрались какие-то мошенники. — В голосе его послышалось негодование. — Они продавали заключенным какую-то дрянь под видом цианистого калия. И большая часть выживала, но после столбняка, судорог и прочих мучений. И, представьте, оказалось, что почти все пострадавшие — евреи: они предпочитают самоубийство газовой камере. — Проговорил задумчиво: — Если б можно было обойтись без коменданта, я убежден, нашлось бы очень много желающих добровольно пройти все стадии испытания нашей экспериментальной продукции. Возможно, даже уплатили б за это припрятанными ценностями. — Оживился: — Вы знаете, где они прячут ценности? Это просто умопомрачительно!
Иоганн сжал челюсти, на щеках его заходили желваки. И вдруг он спросил:
— Что вы сказали о фюрере?
— Я — о фюрере? — изумился толстяк.
Иоганн, блестя глазами, повернулся к толстяку, повторил яростно:
— Нет, как ты смел мне, немецкому солдату, сказать так о фюрере? Ты посмел сказать «жаба»? Я тебе покажу жабу!
И Вайс ударил фармацевта и долго и тщательно бил его в тесной кабине, потом оттащил его и сам сел за руль.
Машина медленно катилась по шоссе. Фармацевт осторожно стонал, боясь снова взбесить чем-нибудь солдата.
Вайс отходил от припадка внезапной ярости и клял себя за распущенность. Он считал, что достоин того, чтобы ему самому набили морду. Нет, так забыться, так забыться!
— Господин ефрейтор, — робко спросил фармацевт, — куда вы меня везете?
— В гестапо, — механически ответил Вайс.
— Умоляю вас…
— Вы могли оскорбить меня, но фюрера!.. — сказал Вайс, обдумывая, что делать дальше с этим фармацевтом: скоро контрольно-пропускной пункт.
— Если вы выйдете из машины и три раза громко и отчетливо крикните: «Хайль Гитлер!» — я, пожалуй, прощу вас, — сказал Иоганн примирительно.
— О, извольте, извольте!
Иоганн притормозил. Фармацевт вышел на обочину, вздохнул, прокричал, что от него требовалось, проявив при этом некоторое даже излишнее усердие, спросил заискивающе:
— Вы удовлетворены, господин ефрейтор?
— Вполне, — буркнул Иоганн.
Когда они миновали контрольно-пропускной пункт, где наряд эсэсовцев проверял документы, фармацевт со вздохом облегчения пожал руку Вайсу и воскликнул с чувством:
— Благодарю вас! А то я знаете как волновался!
— Я человек слова, — строго заметил Вайс.
И уже когда въезжали в предместье города, фармацевт признался:
— Вы знаете, господин ефрейтор, сначала мне показалось, что вы сумасшедший, но потом я подумал, что сам иногда теряю контроль над собой, — в конце концов, ведь комендант лагеря — штандартенфюрер. Таково его звание. Очевидно, я неотчетливо произнес первые два слога, и вы подумали… И, клянусь, на вашем месте я поступил бы так же. — Лицо его было в кровоподтеках, но он продолжал просительно и льстиво улыбаться.
Вайс вышел из машины на Маршалковской и пренебрежительно махнул рукой фармацевту.
Александру Белову по молодости лет не довелось наблюдать нэп. Он знал об этом периоде только по книгам и кинофильмам. Поэтому, вероятно, его представление о Маршалковской во время немецкой оккупации Варшавы как о нэпмановском вертепе не совсем точно соответствовало действительности. Но презрительное выражение его лица, высокомерное отношение к разного рода торгашам вполне соответствовали поведению и
