страшных рыданиях ковыляла куда-то в огород. В доме в истошном крике заходилась Машка.
Полянская едва преодолела расстояние от калитки до шатких ступеней, поднялась по ним и вошла в сенцы. Спертый запах мочи, псины, перегара и нечистот ударил в лицо, но к нему примешивался и другой запах, определить который девушка сразу не смогла. На подгибающихся ногах она дошла до дверей, трясущимися руками потянулась к клямке и распахнула дверь.
То, что предстало перед ней, вряд ли потом она сможет когда-нибудь забыть. Кровью, вот чем пахло в сенцах. Грязный пол на кухне был залит кровью, кровь была и на стенах, и на мебели, а посреди комнаты лежала Маринка. Ее рыжие волосы были пропитаны кровью. Лицо, белое и неподвижное, походило на маску. Один глаз заплыл свежим кровоподтеком, а другой, не мигая, смотрел в пространство. Она лежала, как-то странно скрючившись, прижимая руку к животу, только голова, как будто сама по себе, безжизненно была откинута назад.
Как будто в страшном, нереальном сне Злата опустилась на корточки и потянулась к Маринкиной руке. Внезапно она уловила какой-то шорох, да так и замерла. Подняв голову, девушка наткнулась на обезумевший, затравленный взгляд Сашкиных глаз.
Съежившись, он жался к печке и, не сводя глаз с неподвижного тела Маринки, наверное, точно так же, как и Злата, не мог поверить, что она мертва. Рядом с ним валялся кухонный нож измазанный кровью.
— Я… я не хотел… ее убивать… — дрожа и заикаясь, промямлил он, встретившись взглядом с ней. — Она сама виновата… Я вошел… а она… трахается с Вовкой… Я хотел ее проучить… А она…
Злата так и не решилась коснуться Маринки. Поднеся руку к горлу, она как будто пыталась сдержать рвущийся из груди крик ужаса, горя и боли. Дрожа всем телом, она едва поднялась на ноги и, повернувшись, бросилась к дверям. Ее так и подмывало, схватившись за голову, бежать отсюда без оглядки! С глухим криком она почти упала в объятия Дороша, который, оказывается, уже был здесь, и заплакала. Мужчина крепко прижал ее к себе, не давая упасть, и прижался щекой к ее макушке.
— Почему… ну почему ты не пошел к ним… — причитала девушка, захлебываясь горем. — Ну почему… Ведь я говорила… Я просила тебя… Я знала… И баба Ариша говорила… Если бы ты только пошел, она была бы жива! Маринка! Ой, Маринка! Как же теперь…
Сердце, кажется, вот-вот готово было разорваться от горя и отчаяния. Дорош ничего не говорил, только все сильнее прижимал ее к себе и гладил по голове. Он потихоньку вывел ее из дома во двор, а потом уже и на улицу, по-прежнему не выпуская из объятий. У дома уже собрались люди. Баба Нина, Масько с его Алкой, Луговская, Валерик Гуз. Сбившись в кучку, они тихонько переговаривались, обсуждая произошедшее.
Дорош осторожно усадил Полянскую на лавочку и достал мобильный телефон. Сначала он позвонил в «скорую», а потом участковому, с которым дружил. «Скорая» и милиция приехали почти одновременно. К тому времени уже все горновцы собрались у дома бабы Ариши. Пришла даже баба Рая, которой было за восемьдесят. Баба Маня и Тимофеевна, обступив Злату, пытались успокоить ее и поддержать. Дорош стоял в стороне. Что-то обсуждая с Валериком, он то и дело отвлекался на телефонные звонки. Баба Ариша и баба Валя, прижавшись друг к дружке у перекошенных ворот, тихо плакали. В дом, где лежала Маринка и все еще был Сашка, зайти никто не решался. А про Машку, которая осталась там, даже никто не вспомнил.
«Скорая», констатировав смерть Маринки, не задержалась в доме. Молодая женщина-врач, выйдя со двора, остановилась и оглядела собравшихся.
— Здесь ребенок, — объявила она, кивнув на сверток в грязном одеяле, который она держала в руках. — Кажется, это малышка убитой. Кто-нибудь может о ней позаботиться?
Услышав эти слова, баба Ариша вновь зашлась в рыданиях, а Злата оторвала лицо от плеча Тимофеевны и подняла голову.
— Дайте ребенка мне, — прошептала она осипшим от рыдания голосом.
— Ой, ты, Госпадзi! Беднае дзiцё… — прошептала рядом баба Маня, и Злата снова почувствовала, как слезы жгут глаза.
Фельдшер вручила ей ребенка и отправилась к машине, а Злата прижала к себе вздрагивающее во сне маленькое худенькое тельце девочки и почувствовала, как от жалости, сдавившей грудь, снова готова разрыдаться.
Сашку вывели из дома в наручниках. Он шел, свесив голову на грудь, и походил на сумасшедшего. Впрочем, наверное, никто бы и не удивился, если бы оказалось, что от произошедшего он действительно повредился умом. Вряд ли он до конца осознавал, что сотворил.
Маринку вынесли на носилках. Не в состоянии это видеть, Злата уткнулась лицом в грязное одеяльце. Она сидела так, пока милицейская машина не уехала. И неизвестно, сколько бы она еще вот так просидела, безучастная ко всему, если бы рука Витали не коснулась ее плеча.
— Злата, пойдем домой! — мягко, но настойчиво сказал он. Не говоря ни слова, Полянская тяжело поднялась на нога и пошла за ним.
Глава 20
Войдя в дом, Злата прошла прямо к себе в спальню и опустила спящую девочку на кровать. Машку следовало бы разбудить, помыть и накормить, но у Полянской на это не было сил. Оставив ребенка в спальне, она вернулась на кухню и рухнула на табуретку у стола. Ноги не держали ее, а руки тряслись так, что девушке пришлось сжать их в кулаки. Она сидела, глядя прямо перед собой, а перед глазами все стояла залитая кровью кухня бабы Ариши и тело Маринки посреди… Тихо застонав, девушка уронила голову на руки и так и осталась сидеть.
Все казалось дурным сном, только как бы Злата ни пыталась проснуться, ничего не получалось. За свои двадцать три года девушке случалось видеть смерть. Когда она была ребенком, умерла ее прабабушка, потом не стало деда Вити и совсем недавно бабы Сони. Каждый раз переживать это было тяжело и больно, но утешало одно: они уже успели пожить, вырастить детей, да и внуков тоже. Они тихо умирали старыми, и с этим оставалось лишь смириться. Таков был закон природы. Но то, что отучилось с Маринкой… Это было совсем другим. И к невыносимому чувству утраты прибавлялись сожаление, отчаяние и несправедливость произошедшего.
Чувство вины терзало девушку, не давая забыться. Она могла бы предотвратить трагедию, если б не струсила. Чем бы для неё самой ни закончился поход к ним, но Маринку она бы спасла! Как спасла уже однажды.
